«Письма в редакции»

    
   Примечания

    О РУССКОМ ЛЕВШЕ

    (ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ)
   
   Моя небольшая книжечка "О тульском левше и о стальной блохе" вызвала несколько литературных отзывов, из которых два убеждают меня в надобности сделать маленькое объяснение.
   Говоря это, я разумею отзывы "Нового времени", которое нашло, что в моем рассказе народ несколько принижен, и отзыв "Голоса", которому кажется, что в этом рассказе народ очень польщен. Притом, как рецензенты "Нового времени" и "Голоса", так и все другие, высказавшие свое мнение о "левше", в одно слово утверждают, будто сказ о левше есть "легенда старая и общеизвестная".
   Это требует поправки, и я прошу позволения ее сделать.
   Все, что есть чисто народного в "сказе о тульском левше и стальной блохе", заключается в следующей шутке или прибаутке: "англичане из стали блоху сделали, а наши туляки ее подковали да им назад отослали". Более ничего нет "о блохе", а о "левше", как о герое всей истории ее и о выразителе русского народа, нет никаких народных сказов, и я считаю невозможным, что об нем кто-нибудь "давно слышал", потому что, — приходится признаться, — я весь этот рассказ сочинил в мае месяце прошлого года, и левша есть лицо мною выдуманное. Что же касается самой подкованной туляками английской блохи, то это совсем не легенда, а коротенькая шутка или прибаутка, вроде "немецкой обезьяны", которую "немец выдумал", да она садиться не могла (все прыгала), а московский меховщик "взял да ей хвост пришил, — она и села".
   В этой обезьяне и в блохе даже одна и та же идея и один и тот же тон, в котором похвальбы могло быть гораздо менее, чем мягкой иронии над своею способностью усовершенствовать всякую заморскую хитрость.
   Рецензент "Нового времени" замечает, что в левше я имел мысль вывести не одного человека, а что там, где стоит "левша", надо читать "русский народ".
   Я не стану оспаривать, что такая обобщающая мысль действительно не чужда моему вымыслу, но не могу принять без возражения укоры за желание принизить русский народ или польстить ему.
   Ни того, ни другого не было в моих намерениях, и я даже недоумеваю, из чего могли быть выведены такие крайне противоречивые заключения. Левша сметлив, переимчив, даже искусен, но он "расчет силы не знает, потому что в науках не зашелся и вместо четырех правил сложения из арифметики все бредет еще по псалтырю да по полусоннику". Он видит, как в Англии тому, кто трудится, — все абсолютные обстоятельства в жизни лучше открыты, но сам все-таки стремится к родине и все хочет два слова сказать "государю о том, что не так делается, как надо", но это левше не удается, потому что его на "парат роняют".