- О, боже великий! Кто ж это должен исполнить? На это все вдруг ему ответили: - Ты! Художник подумал, что он ослышался, и воскликнул: - Что? Я не слышу, что вы сказали? Но народ ещё громче вскричал в одно слово: - Ты, Зенон, ты сдвинешь гору! Зенон закрыл себе ладонями уши и стоял в молчании минуту, а когда открыл слух, - опять оглушил его тот же самый крик: - Ты, Зенон, сдвинешь гору! - Так это не в шутку на меня возложили? - Да, Зенон, да! Ты это сделай. Мы все тебя просим. Зенон покачал головой и сказал: - Кто научил вас задавать мне такую задачу? Неужели я во всей общине всех лучше верю, и нет человека, которого смелее можно бы выставить на такое великое дело - испытание веры. А епископ ему отвечал: - Напрасно, Зенон, ты стараешься спрятаться за своё смирение! Мы сами считали тебя в вере некрепким, но узнали одну твою тайну и теперь переменили своё мнение. Ты напрасно будешь отговариваться: ты один можешь сдвинуть гору. - Но объясните мне... о какой такой моей тайне вы говорите! - А отчего ты потерял глаз? - Глаз? - Да! Зенон смутился и поник головой. - То-то и дело, - сказал ему, ударяя его по плечу рукой, епископ: - сюда приходила красивая госпожа и всё про тебя рассказала. В тебе природа повинуется Богу. Мы знаем теперь, как ты освободил себя от соблазнов, входивших в сердце твоё через глаз: ты его выколол. Не марай себя ложью, скажи нам: так это было? - Так, - уронил тихо Зенон. - Я стар, но не даром я избран в епископы: я понимаю, какое ты сильное одолел искушение. Вере твоей больше нельзя да и не должно таиться; как старший в общине нашей, я совлекаю с тебя тёмный хитон твоего смирения. Отселе ты, Зенон, должен просиять всему миру и спасти нас перед издевающимся гонителем. Кривой художник очень долго отказывался, но епископ не освобождал его от трудного послушания, а видя его непреклонность, сказал людям, чтобы все люди Зенона просили, и те все стали плакать, бить себя в груди и громко кричать: - Или ты, строя крокодилов из золота, и сам уже стал крокодил, а не человек, и не имеешь сострадания? Отчего же ты умел спасти себя одного, а теперь всё множество людей хочешь оставить в жесточайшем бедствии? Устыдись своего жестокосердия, испробуй свою веру, повели горе Адеру двинуться и идти в воду, чтобы все мы осталися целы в наших жилищах! Такого общего жалостного вопля художник не выдержал. - Братья мои, - сказал он, - не укоряйте меня в том, что я мастерством моим произвожу из камней и из золота подобия созданных в природе творений. От этого нет никакого зла и сам я не сделался через то ни камнем, ни золотом, и скорбь ваша жжёт моё сердце.
... Письмо ваше доставит слишком много удовольствия человеку, делившемуся прежде с Вами своими убеждениями, а ныне обреченному волею судеб на убийственную жизнь провинциального чиновника; человеку, который по несчастию до сих пор не может убить в себе бесполезную в настоящем положении энергию духа. О собственных моих творениях я забыл, хоть они и лежат вполне оконченные. Адрес мой: Алексею Феофилактовичу Писемскому в г.Кострому, чиновнику особых поручений при военном губернаторе. Каждую почту буду ожидать вашего ответа, в каковой надежде и пребываю. Любящий и уважающий Вас А.Писемский. 1850 г. Апреля 7-го.
Если Вы будете писать ко мне, то припишите Ваш адрес пополнее и поточнее.
Н.А.НЕКРАСОВУ
[15 апреля 1854 г., Раменье].
Почтеннейший Николай Алексеевич! Посылаю к Вам, по письму вашему, "Матушкина сынка", перекрещенного мною в "Фанфарона". К нему прилагаю на всякий случай два окончания: одно, пришитое к тетради, где герою дается место чиновника{568} особых поручений, и я желал бы, чтобы оно было напечатано, но если, паче чаяния, встретятся затруднения со стороны цензора, так как тут касается несколько службы, то делать нечего, тисните другое, что для меня почти все равно. Как вам понравится "Фанфарон", уведомьте меня. Я его написал и никому не читал еще. Рост его менее "Виновата ли она?". Полагаю в нем не более четырех листов. В моей деревенской жизни я либо напишу очень много, либо с ума сойду. Вообразите, до сих пор никаких признаков весны, даже еще вороны не вылиняли. Примечание к "Фанфарону" на первой странице не покажется ли вам очень резким? Впрочем, я этого не нахожу с своей стороны и желал, чтобы оно напечаталось. Насчет денег я просил бы, если это не стеснит вас очень, дать мне за маленькие рассказы: "Лешего" и "Фанфарона" по 70 руб. сер. за лист, которых и выйдет за 7 листов 490 рублей, а за исключением полученных 100 рублей серебром - 390 рублей, да есть небольшой, по моему счету, недостаток по "Богатому жениху", а именно..
