С нижегородской выставки, где он экспонировал изделия своих кустарей, Киселев по дороге заехал на сутки к Сергею Андреевичу и сегодня вечером уезжал...
На указательных пальцах у того и у другого тоже были довольно оригинальные и совершенно одинакие чугунные перстни, на печатках которых была вырезана Адамова голова с лежащими под ней берцо..
Когда вечером в шестьдесят четвертый номер приходил Чистяков, узкогрудый, болезненный, неся на себ..
Может быть, это было опущено в тех соображениях, чтобы не разводить напрасной срамоты в деле, сущность которого двумя ближайшими свидетелями попова бесчинства изобличалась вполне. "Двою бо свидетелями явится всякое дело". Так оно по Писанию, да так бы следовало принять и по разуму. По крайней мере, очень немало людей и теперь склоняются к теории "очевидной достоверности", на которой желали бы основывать приговоры по преступлениям, влекущим несравненно большую кару, чем та, которой подлежал за своё очевидное бесчинство поп от Спаса в Наливках. В московской дикастерии в это время сидел знаменский архимандрит Серапион, а секретарём был Севастьян Зыков. Они нашли нужным удостовериться: имеет ли ещё этот поп Кирилл права на то, чтобы священнодействовать у Всемилостивого Спаса, и потребовали из московского синодального приказа сведений: "помянутый поп Кирилл с которого года вдовствует и при той церкви по-епитрахильному ли служит?" Казённый приказ вдолге или вкоротке ответил, но не сполна, а однако всё-таки вышло курьёзно. На вопрос о вдовстве Кирилла казённый приказ "промолчал", а о правах Кирилла на священство отписал: "что 723 года, генваря 22-го дня, епитрахильная память оному попу Кириллу дана на год; а с 724 по 728 - оному попу Кириллу в даче не имеется". То есть выходило, что Кирилл перед совершением своих бесчинств уж с лишком три года не имел никаких прав священнодействовать в приходе Всемилостивого Спаса, и во всё это время как причет, так и приходские люди, зная о том, молчали... Дикастерия обсудила дело и 16-го апреля постановила донести синоду, что попа Кирилла надлежит сослать в дальний монастырь, в строгое подначальство. Но, независимо от сего, 18-го апреля, во исполнение этого самого решения от дикастерии пошло в синод "доношение за руками архимандрита Серапиона и секретаря Зыкова", и тем доношением "требовано (от синода) резолюции, что ему, попу, учинить?" Очевидно, здесь дело идет о московском отделении синода, которое в этих годах действовало, кажется, с большею самостоятельностью, чем нынешняя синодальная контора. (Это были годы, когда тоже шли разговоры о "возвращении домой".) "Того ж числа (как секретарь Зыков внёс дело из дикастерии в синод) доношение из св. синода отдано паки в дикастерию с таким приказанием, чтобы попа Кирилла за его бесчинства отослать из духовной дикастерии в Пафнутиев монастырь, что в Боровске, при указе - в том монастыре постричь в монашество и содержать его в монастырских трудех до кончины жизни его неисходно". Срок для "невольного пострижения", как в ином месте из дела видно, полагался "шестинедельный". Шесть недель невольник должен был пробыть в монастыре, а потом следовало его "подневольно" воспринять в чин ангельский.
Рыцарь: Условия такие: я буду жить, пока тебе не проиграю. Если выиграю — ты отпускаешь меня. Решено?
Рыцарь протягивает Смерти два сжатых кулака. Вдруг Смерть улыбается; тычет пальцем в один кулак; там оказывается черная пешка.
Рыцарь: Тебе играть черными!
Смерть: Весьма уместно. Не правда ли?
Смерть и Рыцарь склоняются над доской. После недолгих раздумий Антоний Блок делает ход королевской пешкой. С королевской же пешки идет и Смерть.
Улегся утренний ветер. Море успокоилось, вода молчит. Солнце выступает из дымки, накаляется добела. Чайки застыли в пустоте под черной тучей. Снова палит зной.
Оруженосец Йонс разбужен пинком в зад. Он открывает глаза, хрюкает, как свинья, широко зевает. Вскакивает, садится на коня, втаскивает тяжелый вьюк на седло.
Конь Рыцаря медленно ступает прочь от моря, в
[274]
прибрежный лес, потом вверх, к дороге. Рыцарь делает вид, будто не слышит утренних молитв своего оруженосца. Скоро Йонс его догоняет.
Йонс (поёт):
Лежать у шлюхи промеж ног
Всю жизнь, похоже, я бы мог.
Он останавливается, глядит на хозяина, но Рыцарь не слышал его песни, либо прикинулся, что не слышал. Йонс, раздраженный жарой, ещё пуще надсаживается.
Йонс (поет):
Всевышний бог, сдается мне,
Меня не слышит в вышине.
А братца-сатану я сам
Встречал не раз и там и сям.
Йонс наконец привлек внимание Рыцаря. Он умолкает. Рыцарь, конь Рыцаря, конь Йонса и сам Йонс все эти песни наизусть знают. На долгих пыльных дорогах из Святой земли лучше они не сделались.
Скачут по широкой, во весь окоем, вересковой пустоши. Ниже в белом блеске утра искрится море...
