С недавних пор у Тристана появилось чувство, что он перерос воровской мир и должен искать путь наверх, в мир рекламы, телевидения и самолетов. Теперь духи уве..
А на другой стороне вдали расстилался город огромный, и главы его храмов сверкали в огненном отблеске вечернего солнца. На высоком берегу стояли два юноши. Оба, на заре жизни, ..
Порой она оборачивается на хозяина, стараясь узнать по движению его головы и ресниц: "Верно ли иду? Не ошибаюсь ли?" Оказывается, все обошлось хорошо. И довольный собою,..
Устранил он пономаря Ивана Фёдорова и ещё несколько человек из прихожан, но зато сослался на некоторых иных людей, и в том числе на дьякона Петра, на котором он, по словам Перфилия, будто бы ездил чехардою. Этого он отвести не мог. Надо думать, что дьякон был человек смирный, на котором буквально "ездить можно", а "приказной ссоры" завести нельзя. Все дело дальше показывает, что это один из тех праведников, которые даже и обид своих доброй половины не помнят.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Позвали в дикастерию дьякона Петра в числе других свидетелей "порознь" и стали его допрашивать "по евангельской заповеди Господней - ей-ей". А было это допрашивание, надо полагать, уже после отбывшихся Рождественских праздников, потому что показание отца дьякона начинается словами: "в прошлом 727 году". Стало быть, это происходит по меньшей мере после "крещенской воды" 1728 года. В течение святок весь этот благочестивый причет вместе с Кириллом служил, молился, разгавливался и Христа славил по приходу, "со звездою путешествуя". Во всех этих промедлениях и молитвенных сношениях, конечно, встречались обстоятельства, которые многое смягчили и сгладили, да и кроме того дали виновному иные средства к умилостивлению сердец, но, однако, несмотря на всё это, добрый и малообидчивый дьякон Пётр, на которого "слался Кирилл", произнеся евангельское "ей-ей", показал, что сказание о чехарде верно. Дело было, по его словам, так, что "когда он, дьякон, во время вечернего пения, по обыкновению перед выходом (на амвон) поклонился святому лрестолу", то "поп Кирилл Фёдоров, напився пьян (т. е. будучи пьян), во всём священном одеянии, на него во святом алтаре садился, яко бы подобно детской игре чехарде". Давая это показание по долгу евангельскому, он как бы желал снять с себя вину и даже отстранить подозрение в том, что не позволил ли он сам попу на него "садиться", когда и он тоже был в "священном одеянии", и для того тщательно пояснил, что "поп Кирилл учинил то внезапу", и с неотстранимою ловкостью, а именно: он вскочил и сел на него, дьякона, во время поклона, который тот сделал истово перед святым престолом. Дьякон осенил себя крестным знамением и поклонился довольно низко, а предстоявшему перед алтарем отцу Кириллу эта позиция показалась очень заманчивою, и он не пропустил случая, - привскочил и сел на дьякона чехардою, - так что личной вины дьякона в этом никакой не было. Напротив, он даже оборонялся и "с себя попа Кирилла столкнул, и он, поп, упал на пол, и в то время его, попа Кирилла, поднял тоя церкови сторож Микайло Иванов", а он, дьякон, "о таком его, попа Кирилла, бесчинстве, объявлял приходским людям. Но около престола он, поп Кирилл, на нём, дьяконе, не ездил".
Когда на лаврах Мантинеи Герой Эллады умирал И сонм друзей, держа трофеи, Страдальца ложе окружал,- Мгновенный огнь одушевленья Взор потухавший озарил. И так, со взором убежденья, Он окружавшим говорил: "Друзья, не плачьте надо мною! Недолговечен наш удел; Блажен, кто жизни суетою Еще измерить не успел, Но кто за честь отчизны милой Ее вовеки не щадил, Разил врага,- и над могилой Его незлобливо простил! Да, я умру, и прах мой тленный Пустынный вихорь разнесет, Но счастье родины священной Красою новой зацветет!" Умолк... Друзья еще внимали... И видел месяц золотой, Как, наклонившися, рыдали Они над урной роковой. Но слава имени героя Его потомству предала, И этой славы, взятой с боя, И смерть сама не отняла.
Пронзен ядром в пылу сраженья, Корнилов мертв в гробу лежит... Но всей Руси благословенье И в мир иной за ним летит. Еще при грозном Наварине Он украшеньем флота был; Поборник правды и святыни, Врагов отечества громил, И Севастополь величавый Надежней стен оберегал... Но смерть поспорила со славой, И верный сын России пал, За славу, честь родного края, Как древний Грек, он гордо пал, И, все земное покидая, Он имя родины призвал...
