И зачем слова? Откуда взять материалу для речей? У всякого возникает своя мысль, возникают и зреют думы и мечты, воспоминания и образы...
И Культерер побаивался: вдруг надзиратель заметит неосторожного ворчуна, только бы ничего не стряслось. Бывало, кто пробурчит: "Свинство...
Пятнацать руб. x x x ...Хорошо, что я не пошел в театр и продал свой билет. Говорят, что Сара Бернард играла на французском языке. Все одно - ничего не понял бы...
Не считая последнего, два вышеподписавшиеся были своего времени светила. Феофан Прокопович как "око и рука царская", а Феофилакт Лопатинский как человек прямого и честнейшего характера, который и довёл его если не до мученичества, то, по крайней мере, до страстотерпчества. Не посчастливилось, впрочем, и Смоле, который, при коловращениях 1730 года, в декабре был сослан в Свияжский, а потом в Николо-Корельский монастырь, где и протомился ещё целые одиннадцать лет (+ 25 дек. 1741).
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Как черта нравов великодушной Москвы, давно протестующей против возмущающего её петербургского мелкодушия, чрезвычайно любопытно, - как там, в этом сердце русской "самобытной непосредственности", отнеслись к вмешательству трех "хохлов"? Конечно, если не люди должностные, от которых трудно ждать больших доблестей независимого духа, то народная среда, совершенно свободная располагать собою в приходском деле, тут покажет свою стойкость и верность добрым обычаям. Приход станет за то, чтобы ему не навязывали такого бестыжего пастыря. Посмотрим! Едва слуга Пафнутиева монастыря Владимир по распоряжению "хохлов" привез Кириллу из Боровска обратно в Москву, здесь всё для подсудимого против прежнего отменилось и расцвело. Прежде все, не исключая преосвященного Леонида, боялись, что Кирилл уйдет из рук, и томили его под караулом; теперь, когда он в самом деле начал уходить, его прямо с монастырской телеги отдают "на расписку" в том только, чтобы ему "с Москвы не съехать", пока он подпишется к выпискам, какие будут сделаны на поданной им его императорскому величеству челобитной. Весь ответ за его целость возложен на "порутчиков", и поручиков явилось довольно, и все из иереев. Пришли за него поручиками попы от Дионисия Ареопагита, от Дмитрия-мученика и от апостола Андроника, да ещё к ним пристал и "синодального дома поддьяк", и все они с милою радостью "попа Кириллу на расписку взяли". Но попы и московские дьяки издавна славились своею искательностью, а есть ещё народ, община, т. е. прихожане церкви Всемилостивого Спаса в Наливках. Тут свой толк и свой независимый разум. Они и сказались, только престранно: прихожане Спаса в Наливках в числе 42 "персон" подали от себя на высочайшее имя прошение, в котором молили "повели, всемилостивый государь, нашему приходскому попу Кирилле Фёдорову при оной нашей церкви служить по-прежнему, понеже он нам, приходским людям и вкладчикам, всем удобен". Какая по этому последовала резолюция, из дела не видно, а "приходские люди" стояли на своём и 2-го декабря подали вторую такую же просьбу в синодальный казённый приказ, и там опять писали, что поп Кирилл им хорош и они просят "дать ему к их церкви для служения эпитрахильную память".
..... чего? - струсил Семен Петрович.
- Стыдно, брат! Твой отец-покойник предводителем у нас был, матушка в уважении. Стыдно! Я у тебя уже месяц гощу и одну за тобой черту заметил... Нет у тебя того знакомого, нет того встречного и поперечного, которому бы ты девочки не предлагал!.. То тому, то другому... И разговора у тебя другого нету... Подсватываньем занимаешься. А еще тоже женатый, почтенный, в действительные скоро полезешь, в превосходительные... Стыд, срам!.. Месяц живу у тебя, а ты мне уже десятую предлагаешь... Сваха!..
Семен Петрович сконфузился, завертелся, точно его на карманном воровстве поймали.
- Да я ничего... - залепетал он. - Я это так только... Хе-хе-хе... Какой же ты...
Прошли шагов двадцать молча.
- Несчастный я человек! - застонал вдруг Семен Петрович, багровея и мигая глазками. - Несчастный я! Это ты верно, что я сваха! Верно! И был таким и до самой гробовой доски таким буду, ежели хочешь знать! В аду за это самое гореть буду!
Семен Петрович отчаянно махнул правой рукой, а левой провел по глазам. Цилиндр его сполз на затылок, галоши сильнее заскребли по тротуару. Кончик носа налился кровью...
_ Пропадом пропаду за свое поведение! И умру не своей смертью! Погибну! Чувствую, брат, свой порок и понимаю, но ничего я с собой не поделаю. Ведь для чего я всех женским полом пичкаю? Поневоле, брат! Ей-ей, поневоле! Ревнив я, как собака! Каюсь тебе, как другу моему... Ревность меня одолела! Женился я, сам знаешь, на молоденькой, на красавице... каждый за ней ухаживает, то есть, может быть, на нее никто и глядеть не хочет, но мне все кажется... Слепой курице, знаешь, все пшеница. Всякого шага боюсь... Намедни ты после обеда ей руку пожал только, а мне уж все показалось... ножом пырнуть тебя захотелось... Всего боюсь! Ну, и приходится поневоле хитрость употреблять. Как только замечу, что кто-нибудь начинает увиваться около, я сейчас и подъезжаю с девочкой: не хочешь ли, мол? Отвод, хитрость военная... Дурак я! Что я делаю! Стыд, срам! Каждый день по Невскому бегаю, вербую приятелей этих шлепохвостых тварей... Вот этих подлянок! А сколько у меня на них денег сходит, ежели бы ты знал! Некоторые, приятели-то, поняли мою слабость и пользуются...
