Это может быть только Георг Фогель, Петер Дингельдайн или я, потому как мы трое - самые старослужащие. Ты должен устроить, чтобы тех двоих услал..
) На, возьми. Отнеси Маланье. Стратилат достает голову. Мошкин идет на авансцену. Стратилат хочет идти. Марья Васильевна дома? Стратилат...
Во всяком случае, грамматики начинали прежде всех, и как только вмешивались риторы, они уже бежали прочь и становились на возвышениях наблюдать битву. Потом вступала фило..
Чад от вина, от убоины, от масляной каши и жирных драчен; несуразный, дикий хохот, бесстыжие песни, бесстыжие сцены; у девок и у женщин лица красные, как будто сейчас только из бани вышли и опять сейчас туда, опять готовы... Хлещи-плещи, бань и талань, кто хватче! Никто, кроме свах да дружков. Один скажет хорошо, а другая поправит еще лучше. "Народ со смеху киснет". С печи "снимают" старого деда. Это уже человек не от мира сего. Дружка говорит: "Спеши, дедушка, а то не поспеешь. На тебя уже на том свете месячина идет". - Небось, брат, поспею! - шамшит дед и, поднимая стаканчик, возглашает: - Горько! Хохот. - Вот дед уважил! Поцелуи. Им нет конца... "Пригубь на горько... пригубь на сладко". Это занимательно. ...В молодой голове все как туман застилает... Волостной писарь с гитарою исподтишка критикует крестьянскую дикость: он говорит почти таким же образованным языком, как типографский наборщик, этот опасный в сердечном чувстве человек с губеровским настроением. "Я, - говорит, - здесь только для вас и существую, Аграфена Егоровна, а на других бы всех я и смотреть не стал. Одна серость бесстыдства". Он целомудрен и стыдлив. Пьяны все, и отец пьяней многих, - он "хозяин", и в это время он неистовствует, - мать спрятавшись, потому что муж "бьется"... "Ты, - говорит он, - понимай", - а сам ничего не понимает. Надо искать мать. Вернее, она в половне, в солому закопалась... Девочка идет, и писарь за нею. С ним она ничего не боится - "он такой честный господин". В соломе так топко, так темно... Нет, он не честный господин!.. Она теперь знает, "как все мужчины подлы". Произошло "повторение бенефиса"... - Зачем же это, зачем вы с такой низостью! - говорит она вся в слезах, встречая вечерком писаря. Он оправдался, он так ее любит и между тем осужден жить в крестьянской серости. Пусть другие, грубые люди пьют, а Груша и он вдвоем катаются... Луна, ночь... Соловей свищет. Девочку начинает тошнить... Она со своим горем к писарю... Ужасное открытие: он женат!.. "Так зачем же... зачем?" Тот отвечает: "ты такая была"... Она в отчаянии. Мужчины подлы - это так, но надо сознаться отцу, матери или хоть тетке. Тетка, однако, оказывается всех гораздо находчивее: она учит - "проси у него на дорогу и бери паспорт, да ступай в Петербург - там в воспитательный дом, а сама к богатым в мамки". Готово! - денег нет, но паспорт есть. Ступай на все четыре стороны. Прощаются, родители благословляют, плачут и дают наставление: "Смотри, веди себя честно, а как из мамок будешь выходить - смотри платье мамошное татарам не продавай, домой пришли - сестрам надо". Везет дочь в Питер сам отец - он там снова будет извозничать. Дорогой у отца с дочерью обо всем бывшем ни слова - только когда почтенному человеку надо подкрепиться национальным зельем, он своего гроша не тратит, а говорит дочери: "Грушенька! поищи чего-нибудь по мелочи для родителя".
И молвил Орша: "Скучно мне, ВсЈ думы черные одне. Садись поближе на скамью, И речью грусть рассей мою... Пожалуй,, сказку ты начни Про прежние златые дни, И я, припомнив старину, Под говор слов твоих засну". -
И на скамью присел Сокол И речь такую- он завел:
"Жил-был за тридевять земель В тридцатом княжестве отсель Великий и премудрый царь. Ни в наше времечко, ни встарь Никто не видывал пышней Его палат - и много дней В веселье жизнь его текла. Покуда дочь не подросла.
"Тот царь был слаб и хил и стар, А дочь непрочный ведь товар! Ее, как лучший свой алмаз, Он скрыл от молодецких глаз; И на его царевну-дочь Смотрел лишь день да темна ночь, И целовать красотку мог Лишь перелетный ветерок.
"И царь тот раза три на дню Ходил смотреть на дочь свою; Но вздумал вдруг он в темну ночь Взглянуть, как спит младая дочь. Свой ключ серебряный он взял, Сапожки шелковые снял, И вот приходит в башню ту, Где скрыл царевну-красоту!..
"Вошел - в светлице тишина; Дочь сладко спит, но не одна; Припав на грудь ее главой, С ней царский конюх молодой. И прогневился царь тогда, И повелел он без суда Их вместе в бочку засмолить И в сине море укатить..."
И быстро на устах раба, Как будто тайная борьба В то время совершалась в нем, Улыбка вспыхнула - потом Он очи на небо возвел, Вздохнул и смолк. "Ступай, Сокол! Махнув дрожащею рукой, Сказал боярин, - в час иной Расскажешь сказку до конца Про оскорбленного отца!"
И по морщинам старика, Как тени облака, слегка Промчались тени черных дум, Встревоженный и быстрый ум Вблизи предвидел много бед. Он жил: он знал людей и свет. Он злом не мог быть удивлен; Добру ж давно не верил он, Не верил, только потому, Что верил некогда всему!
И вспыхнул в нем остаток сил, Он с ложа мягкого вскочил, Соболью шубу на плеча Накинул он - в руке свеча, И вот, дрожа, идет скорей К светлице дочери своей...
