И вот настала зима двадцать седьмого года Мэйдзи, когда пошли усиленныеслухи о японо-китайской войне; шестнадцатого числа в обычный деньпроповеди, когда ..
here he sat for a while behind the great Parnell without for a moment forfeiting society's regard even in those early days when it was held as a prime article of faith by the world ..
- "Поэтому я лгу! Негодный! слыхана ль такая дерзость в свете! Да помнится, что ты еще в запрошлом л..
Лескову от Владимира Соловьева, что тот прочел "Еврея в России" и что "по живости, полноте и силе аргументации" считает его лучшим по этому предмету трактатом, какой только знает. Однако сколько-нибудь широкому кругу читателей работа Н.Лескова осталась неизвестной: она не вошла не только ни в одно из прижизненных изданий его сочинений, но и в библиографические указатели его творчества. Русский писатель, выступивший в защиту евреев, остался при своей темной и смутной в этом отношении репутации. В России такое бывает. Продолжилась эта история треть века спустя. В 1916 г. Юлий Гессен совершенно случайно наткнулся на черновик и беловик анонимной рукописи по еврейскому вопросу (что и привлекло его, так как Гессен был крупнейшим знатоком темы и инициатором "Еврейской энциклопедии"). Вчитавшись, он припомнил что-то близкое в отчетах комиссии Палена. Остальное было вопросом техники: сличив почерк, Гессен убедился, что у него в руках авторский оригинал лесковского очерка. В 1919 г. Гессен издал его в Петроградском государственном издательстве отдельной книжкой, тиражом 60 тысяч экземпляров, с именем автора Н.С.Лескова на обложке и его портретом. Заголовок очерка в издании Гессена немного исказился: "Евреи в России". Вступительная статья Ю.Гессена увенчивалась справкой "от издательства", удостоверявшей, что "предлагаемая брошюра Н.С.Лескова печатается полностью, без всяких сокращений, несмотря на ее устарелость (написана 35 лет тому назад)". Однако и это издание не сделало работу Лескова по-настоящему известной. Тираж в 60 тысяч быстро разошелся и исчез с поверхности. С тех пор очерк Лескова не переиздавался. Мои попытки включить фрагменты "Еврея в России" в однотомник публицистики Лескова, который я составлял и комментировал в 1987г. для издательства "Советская Россия", успеха не имели. Мои попытки просветить на этот счет зарубежных славистов (например, американского профессора М.Фридберга) были встречены улыбками, потому что в США и Канаде работа Лескова издана и не составляет секрета. Таким образом, перед нами встает традиционная задача догнать Америку. Подробнее я эту историю изложил в журнале "Литературное обозрение" No 8 за1988г. Для настоящего издания выбраны фрагменты, которые в наименьшей степени этнографичны и в наибольшей степени актуальны для наших размышлений о межнациональных отношениях. Это не значит, что в других отношениях брошюра Лескова устарела -- она отнюдь не устарела, хотя написана уже более ста лет назад. Но не все сразу. Даже и по выбранным фрагментам читатель может судить о том, какую позицию Лесков занимал в данном вопросе и как он умел защитить свою позицию в обстановке, не менее острой и сложной (я имею в виду национальные отношения), чем нынешняя.
... Этою темною природою слова, стихиею слова является громкий звук, восстающий на голую абстракцию мысли», — какою, подразумевается, обернулась последняя в современном, больном слове. «Козловидный Пан, он (т.е. темный, стихийный звук) кидается на философа. Аполлонов мир слова сломан; звукоподражание отломилось от мысли, трещина в мире слов глубока, поэзия сломом слова обломана; нет былого и некогда цельного слова поэта». Но автору чается «грядущая инспирация слова». «В логике, – характерна для автора эта вера в логику и прямую связь ее с духовным «логизмом», — в логике прорезается новый смысл звуком нового слова и новыми звуками мысли, влиянной в звук слова. Инструментовка поэзии – солнечно-разумная речь; у нее свои знаки, и знаки эти не прочитаны. В предприимчивой гибкости (!) отыскания соответствий между звуком и мыслью – уменье чтения нового слова в изношенном слове. Наш младенец еще не рожден, но мы чувствуем его жизнь в предлежащей утробе словесности. Наше мертвое слово, разъятое в корне и смысле, родит свое слово; термин-дух и природа корней, Зевс и Майя, рождают младенца Гермеса», - он же, в качестве Гермеса-Логия, есть бог слова. «Или мы онемеем навек, или снова словесность нам станет воистину герметическим культом, а дар объяснения — — соединит нам по-новому глоссологию (первозданную стихию языка) с дарами духовного назидания и конкретной разумности». Таковы здравые в своей основе и правые требования автора-поэта от поэзии. Поэтическое слово должно быть «логосом», и «логос» - плотик) звучащего слова. Нынешний раскол в слове между плотью-звуком и смыслом, прикрываемый схематизмом рассудочной мысли, должен быть сознан, обличен и побежден. Но конкретно-духовное слово есть дело «духовного человека»; мы же только «душевны». Автор доводит нас до грани, за которою начинается «герметизм» статьи, в собственном смысле мистической доктрины. Эти намеки понятны читателю лишь в меру созвучности его внутреннего опыта с сокровенным мирочувствованием автора. Выход из кризиса определяется в терминах метафизических. Символизм, в лице Андрея Белого, остается во всяком случае верным себе, утверждая органическую неразделенность формы и содержания с одной стороны, художественного совершенствования и духовного возрастания – с другой...
