- Уж мне, право, эти петербургские журналы!.. Как придет почта, так дня два к нему и приступу нет. Смотри, уж самовар скоро выкипит; чай настоялся, как пиво доброе, а ты и не принимался еще пить!..
Дайте череп мне Сенеки; Дайте мне Вергильев стих - Затряслись бы человеки От глаголов уст моих! Я бы, с мужеством Ликурга, ..
Мы долго отстреливались. Наших матросов убили; я, тяжело раненный в плечо, был найден на дне катера, взят в плен и отвезен в Стамбул...
Князь Мещерский по просьбе генерала определил учителя "к обер-прокурорским делам, а чтобы коронная служба не отнимала у него много времени от частных занятий с воспитанником, стал давать ему особые поручения, которые тот мог исполнять дома в свободное время". Через два года такой службы Исмайлова сделали секретарём. "Синод тогда занимал два ближайшие к Неве прясла двенадцати коллегий". Автор подробно описывает синодальное помещение и меблировку, которые произвели на его впечатлительную душу очень сильное впечатление, не исчезнувшее во всю его жизнь. Это интересно само по себе и любопытно для уяснения характера человека, которого довольно грузная обстановка синодальной камеры не только поразила, но даже как-то поработила себе его чувства. Вот как описывает он это помещение и его обстановку: "Со входа чрез переднюю в приемную залу и экзекуторскую на правой стороне помещалась канцелярия, а на левую было присутствие. Присутственная комната вся сбита и драпирована малиновым бархатом с золотыми кистями и бахромою; посредине присутственный стол, покрытый таким же бархатом с золотым же убором; пред столом во главе тронное кресло, а по сторонам шесть кресел для членов; слева стол для обер-прокурора с одним для него креслом и стулом для чиновника за обер-прокурорским столом, а справа стол обер-секретарский с двумя стульями; против тронного кресла налой для докладчика, а за ним несколько поодаль - такой же для протоколиста. Вся вообще мебель богатая, но не столько изящная, сколько величественная. На присутственном столе, кроме зерцала в середине, крест и Евангелие пред тронным креслом и Библия - пред налоем докладчика. За тронным креслом - портрет царствующего государя, а по сторонам на пьедесталах и в дорогих ковчегах мощи Андрея Первозванного и подлинный духовный регламент Петра Великого. В переднем углу образ Спасителя, в заднем - огромные старинные часы, а по стенам, в приличных местах, два или три царские портрета. Словом, присутственная комната св. синода, или, как её называют официально - камера, поражая входящего и величием и святынею, представляется ему как некое святилище или как богато убранный алтарь, особенно когда члены бывают в мантиях, например, на архиерейских наречениях". Это так понравилось нашему автору, что он (стр. 76) "ни одного шага не мог сделать без благоговения, и когда стал докладывать, то чувствовал себя в каком-то молитвенном состоянии, как бы в церкви". Состояние поистине завидное и испытываемое далеко не каждым. Служебные занятия в синоде автору не нравились: "пищи для ума никакой, одна рутина и рутина; я горевал, чувствовал, что упадаю духом, и порывался оставить службу в синоде, но мне всё-таки было жаль расстаться с этим местом служения, - и я удержал себя по тому чувству благоговения, которое возбудилось во мне при вступлении в первый раз в присутствие св.
... Я обнял его и
обещал ему такую пенсию, какая не всегда дается и министру за долголетнюю
службу.
Приехав в Лейпциг, мы спешили познакомиться со всеми славными
профессорами - и нимфами. Гофмейстер мой имел великое уважение к первым и
маленькую слабость к последним. Я взял его себе за образец - и мы одним
давали обеды, другим - ужины. Часы лекций казались мне минутою, оттого что я
любил дремать под кафедрою докторов, и не мог их наслушаться, оттого что
никогда не слушал. Между тем господин Мендель всякую неделю уведомлял моих
родителей о великих успехах дражайшего сына их и целые страницы наполнял
именами наук, которым меня учили.
Наконец, прожив три года в Лейпциге, мы отправились путешествовать,
наняв секретаря для описания любопытных предметов, ибо господин Мендель был
ленив. Родители мои из каждого города получали от нас толстые пакеты, не
могли нарадоваться умными замечаниями своего сына и с гордостию читали их
нашим родственникам. Я не виноват был ни в одной строке, уполномочив
секретаря своего философствовать вместо меня (к счастию, рука его совершенно
на мою походила), но к некоторым его описаниям прибавлял от себя
выразительные карикатуры - произведение единственного таланта, данного мне
натурою!
Однако ж я наделал много шуму в своем путешествии - тем, что, прыгая в
контрдансах с важными дамами немецких княжеских дворов, нарочно ронял их на
землю самым неблагопристойным образом, а всего более тем, что, с добрыми
католиками целуя туфель папы, укусил ему ногу и заставил бедного старика
закричать изо всей силы. Эта шутка не прошла мне даром, и я высидел
несколько дней в крепости св. Ангела...
