Они разобрали всю елку вмиг, до последней конфетки, и успели уже переломать половину игрушек, прежде чем узнали, кому какая назначена. Особенно хорош был ..
Я упоминаю о них только потому, что так было. Я обогнул пятна крови, пересек бульвар и вошел в парк. Справа, за оголившимися кустами сирени, снежный наст был порушен...
Всех и каждого, кто отдает вам навсегда свое тело. Чтобы вечно испражняться. За это вы продали всех своих сыновей. Навсегда продали землю из-под еще не рожденных ног...
Испив в заключение кружку очень приятного хлебного квасу, мы, в часу пятом, опять пошли к госпоже M-ой. Тут является наш хромоногий курьер из Ясногородки и уверяет, что сейчас только возвратился посланник из Плисецкого в Ясногородку с известием, что должно всенепременно владыку ожидать на следующих за сим двух днях, и что он уже неотменно будет. Итак, слыша уверения хромоногого гонца и видя приближающееся к закату солнце, мы уже решились идти на подкрепление и ночлег к отцу Александру; "о вдруг бегущие дают знать нам, что епископ едет на плотине, и мы едва-едва успели выйти к нему навстречу. Я подошел к самой карете, и первое слово его было: "Давно ли я приехал в Княжичи!" Когда вошли с ним, при пении запыхавшегося и слабого клира, в алтарь, тогда только загорелся сер-ьичек в руках ктитора и начали зажигаться свечи". Столько отец Фока употребил предусмотрительности и самых опытных предосторожностей, чтобы владыка был "высмотрен", но вот как оно вышло мизерно и жалостно: хор поет запыхавшись, архиерей проходит в алтарь впотьмах, и тогда только еле-еле "загорается серничек в руках ктитора". Так эти злополучные встречалыцики с их хромыми курьерами, слепыми махальными и "раком" ползающими по церкви и "подтыкованными жинками", выбились из сил и сбились с толку гораздо ранее, чем их толк и сила потребовались на настоящее, полезное служение отечественной церкви. Осмотрев антиминс и св. дары, архиерей пошел посмотреть, как живет священник. "Там (пишет отец Фока) я застал преосвященного, пересказывающего, что в иных местах (конечно, киевской же епархии) священство не в пример хуже имеет квартиры, и повествовал нам о ночлеге своем у одного пастыря, как там дули в окна ветры, а под окнами хрюкали целую ночь свиньи". Засим приходит какой-то "пьяный пан К-ский" - это епископу не нравится, и он уезжает скорее, чем ожидали.
Проезжая через село Гореничи, где настоятельствовал сам автор дневника, преосвященный был ласков; разговаривал с женою отца Фоки и его дочерями; хвалил вышитую икону, выпил стакан чаю, "покушал ушички и свежейщего ляща и проч. и запил мадерою". "По моей просьбе, - продолжает о. Фока, - обещал зайти в храм господень, который весь тотчас же _превратился в иллюминацию_". У отца Фоки эта часть, как видно, была в таком порядке, что он мог ее смело репрезентовать своему епископу. Но архиерей был, очевидно, утомлен обилием почетных церемоний и "просил, чтобы не делать никакой встречи и пения". "Войдя в церковь не прямыми дверями, а прейдя инуде через пономарню", его преосвященство "несколько сконфузился", заметив в храме десятка три прихожан, и приложился к иконе божией матери".
.... И прах, лишенный бытия, Уж будет прах один - не я! IV И мог ли я во цвете лет, Как вы, душой оставить свег И жить, не ведая страстей, Под солнцем родины моей? Ты позабыл, что седина Меж этих кудрей не видна, Что пламень в сердце молодом Не остудить мольбой, постом! Когда над бездною морской Свирепой бури слышен вой И гром гремит по небесам, Вели не трогаться волнам И сердцу бурному вели Не слушать голоса любви!.. Да если б черный сей наряд Не допускал до сердца яд, Тогда я был бы виноват; Но под одеждой власяной Я человек, как и другой! И ты, бесчувственный старик, Когда б ее небесный лик Тебе явился хоть во сне, Ты позавидовал бы мне И в исступленье, может быть, Решился б также согрешить, Отвергнув все, закон и честь, Ты был бы счастлив перенесть За слово, ласку или взор Мое страданье, мой позор!.. V Я о спасенье не молюсь, Небес и ада не боюсь; Пусть вечно мучусь; не беда! Ведь с ней не встречусь никогда! Разлуки первый, грозный час Стал веком, вечностью для нас! И если б рай передо мной Открыт был властью неземной, Клянусь, я прежде чем вступил, У врат священных бы спросил, Найду ли там, среди святых, Погибший рай надежд моих? Нет, перестань, не возражай... Что без нее земля и рай? Пустые звонкие слова, Блестящий храм без божества! Увы! отдай ты мне назад Ее улыбку, милый взгляд, Отдай мне свежие уста, И голос сладкий, как мечта... Один лишь слабый звук отдай... O! старец! что такое рай?.. VI Смотри, в сырой тюрьме моей Не видно солнечных лучей; Но раз на мрачное окно Упал один - давным-давно; И с этих пор между камней Ничтожный след веселых дней Забыт, как узник, одинок Растет бледнеющий цветок; Но вовсе он не расцветет, И где родился - там умрет; И не сходна ль, отец святой, Его судьба с моей судьбой? Знай, может быть, ее уж нет...
