(Иствик в течение десяти лет то приходил в упадок, то становился модным городом.) Люди то приезжали в город, то уезжали. Сама Мардж, ярко нак..
Он всегда носил при себе эти монеты. Они заманчиво звенели, оттягивая пустой мешочек кармана. Монеты были разные. На самых больших, цвета золота с кровью, ..
И, вероятно, от этого вечного страха, который угнетал ее, она не оставила Сашу в корпусе, когда генерал умер от паралича серд..
В течение 1878 года русскою печатью сообщено очень много интересных и характерных анекдотов о некоторых из наших архиереев. Значительная доля этих рассказов так невероятна, что человек, незнакомый с епархиальною практикою, легко мог принять их за вымысел; но для людей, знакомых с клировою жизнью, они имеют совсем другое значение. Нет сомнения, что это не чьи-либо измышления, а настоящая, живая правда, списанная с натуры, и притом отнюдь не со злою целью. Сведущим людям известно, что среди наших "владык" никогда не оскудевала непосредственность, - это не подлежит ни малейшему сомнению, и с этой точки зрения рассказы ничего не открыли нового; но досадно, что они остановились, показав, как будто умышленно, только одну сторону этих интересных нравов, выработавшихся под особенными условиями оригинальной исключительности положения русского архиерея, и скрыли многие другие стороны архиерейской жизни. Невозможно согласиться, будто все странности, которые рассказываются об архиереях, напущены ими на себя произвольно, и я хочу попробовать сказать кое-что в _защиту_ наших владык, которые не находят себе иных защитников, кроме узких и односторонних людей, почитающих всякую речь о епископах за оскорбление их достоинству. Из моего житейского опыта я имел возможность не раз убеждаться, что наши владыки, и даже самые непосредственнейшие из них, по своим оригинальностям, отнюдь не так нечувствительны и недоступны воздействиям общества, как это представляют корреспонденты. Об этом я и хочу рассказать кое-что, в тех целях, чтобы отнять у некоторых обличений их очевидную односторонность, сваливающую непосредственно все дело на одних владык и не обращающих ни малейшего внимания на их положение и на отношение к ним самого общества. По моему мнению, наше общество должно понести на себе самом хоть долю укоризн, адресуемых архиереям. Как бы это кому ни показалось парадоксальным, однако прошу внимания к тем примерам, которые приведу в доказательство моих положений.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Первый русский архиерей, которого я знал, был орловский - Никодим. У нас в доме стали упоминать его имя по тому случаю, что он сдал в рекруты сына бедной сестры моего отца. Отец мой, человек решительного и смелого характера, поехал к нему и в собственном его архиерейском доме разделался с ним очень сурово... Дальнейших последствий это не имело. В доме у нас не любили черного духовенства вообще, а архиереев в особенности. Я их просто боялся, вероятно потому, что долго помнил страшный гнев отца на Никодима и пугавшее меня заверение моей няньки, будто "архиереи Христа распяли". Христа же меня научили любить с детства. Первый архиерей, которого я узнал лично, был Смарагд Крижановский, во время его управления орловскою епархиею.
... п., но ни о складе ее ума, ни о страстности или
нежности сердца, ни о слабости иди твердости характера ничего не могли
сказать, потому что все были люди пошлые, исключая ее единственного друга -
Лнзаветы Евгевиевны Кашкиной, которая мне говорила только, как много она
любила мою мать; затем, считая меня еще слишком ребенком, ничего больше не
рассказывала. Кашкина умерла, когда мне было лет тринадцать или
четырнадцать; я упоминаю о ней, потому что она бессознательно имела на меня
влияние по своему либерализму и знакомству с людьми 14 декабря.
На отца я ужасно похож лицом, и даже все родинки на теле у меня на тех
же местах, как у него. Это замечание, может, слишком ничтожно, а могла бы
наука задуматься посерьезнее перед наследственностью не только породы, но
индивидуальной организации. Наука подметила наследственность и много помогла
в усовершенствовании конских заводов, но в понимании <человека?> не сделала
ни шагу.
Я потому настаиваю на моем сходстве с отцом, что я в жизни развил его
слабые стороны до уродливости. Я потому настаиваю на серьезном изучении
физиологической наследственности, что природа - пуще Иеговы - карает не
только в седьмом поколении, но гораздо дальше. Как скоро народ дожил до
поколения с высшей степенью силы, организмами начинают передаваться в
наследство только слабые стороны предков, и эти слабые стороны развиваются
до народного распадения. Я не говорю об одной мускульной системе, но о
нервной, о мозговой.
Отец мой был неглуп, очень добр, ленив, любитель прекрасного пола, но и
тут соблюдая умеренность, которая как-то у него смешивалась с уважением
светских приличий. Несмотря на мягкость, он был деспотом в семье; детская
веселость смолкала при его появлении. Он нам говорил "ты", мы ему говорили
"вы". Может, семейный деспотизм просто в нравах людей его века в России.
Может, он у них являлся в той же мере, в какой они в другую сторону, на
службе перед начальством, перед лицом, которое было больше их барин,
подчинялись подобострастно, не из хитрости, не из видов, а как-то
религиозно, точно священнодействовали ради какой-то безусловной истины...
