Се livre, publie dans le cadre du Programme d'Aide a la publication "Maxime Bogdanovitch", beneficie du so..
Очки негра - образцовые круги цвета блеклой фиалки в прелестной золотой оправе - направлены были на Сэммлера, но лицо при этом выражало лишь наглость крупного животного...
Действительно, некоторые из товарищей довольно долго не могли привыкнуть к виду анатомического театра, наполненного ободранными трупами с мутными глаз..
Настоящие политические поляки их терпеть не могут и чуждаются, но тем не менее те все-таки отыгрывают свои политические роли. Лиц этого сорта очень много; но мы возьмем одно наиболее приятное исключение, - это поляк Z..., сосланный за продажу своей лошади, - единственный ссыльный поляк, не объявляющий себя политическим. Вот что рассказывает о нем г. Турбин: "На почтовой станции ко мне явился человек, показавшийся по наружности отставным солдатом, но прежде чем я успел предложить ему вопрос: где он служил? - я услыхал от него такую рекомендацию: "Z..., byty czlachcic z Wielienskiego, pozbawiony wszelkich praw" (то есть бывший виленский шляхтич, лишенный всех прав). На мой вопрос: за что же он посбавлен прав? - я ожидал ответа - за что-нибудь в политическом роде, но услышал: "Za sprzedaz wlasnego konia". {За продажу собственной лошади (польск.)} За этим последовал длинный и, как видно, много раз повторенный рассказ, что Z... продавал собственную лошадь, в которую вклепался "пся вяра жид", и продавца судили и осудили как вора. В рассказе часто упоминались пани матка и пан брат, последний не иначе, как с прибавлением "бестия". Не последнее место занимал также пан исправник, с прибавлением "галган" и "лайдак". О пане городничем тоже было сказано, что когда Z... с лошадью был приведен в полицию и ему там сделали импертиненцию (дерзость), то он "сдубельтовал", то есть отвечал тем же, с удвоением. Z... был единственный встреченный мною в Сибири поляк (а я их встречал много) без примеси политики. Не знаю, насколько справедлив рассказ шляхтича, но в литовских местечках не раз мне случалось видеть, как у бедняков крестьян и мелких шляхтичей отбирали их собственный скот по жидовским претензиям. А тут еще присоединилось ответное дубельтованье сделанной импертиненции. Подъезжая к селу Осмутинскому, со мною встретилось десятка два подвод, возвращавшихся порожняками. Лица, одежда и самая упряжь показались знакомыми. Громко сказанные слова: ен (он) и яны (они) сразу объяснили мне, что это за люди и почему показались знакомыми. - Здравствуйте, братцы! Вы курские? - А курскаи, усе (все) как есть курскаи. А твоя милость откелича? С наших сторон, что ли-ча? - посыпались вопросы. - Нет, братцы, я орловской, только долго жил в Курске. - Орловской, ето значит сусед, усе едино. - Ребята, снявши шапки, побросали телеги и обступили повозку. Молодые парни, по курскому обычаю, молча разинули рты (признак особого внимания). Душою я невольно перенесся на родину. - Давно вы переселились? - Дамно.
...
Я не буду говорить о том, в чьих и каких сердцах они отзываются... Везде
есть всякие люди... Но все-таки болеет и радуется (когда есть чему) за всю
Россию один только Петербург.
Потому-то и жить в нем трудно. На улицах благоустройство, порядок;
городовые вежливы, увеселений много, материальные трудности жизни не больше,
чем в других больших городах. Смертность, вопреки установившемуся
предрассудку, не большая, чем везде в России (в Петербурге 37, в Москве 36,
в Орле что-то около 60 на тысячу), дает прямое указание, что Петербург не
особенно страдает. У немцев смертность меньше, но гнилые немцы нам, конечно,
не указ. Не знаю, как полагают на этот счет московские патриоты, а я так
готов предположить, что слишком малая смертность показывает трусость и страх
смерти: доблестный славянин вряд ли унизится до забот о том, чтобы довести
смертность в своей стране до 17 на тысячу, как какой-нибудь голоногий
шотландец или селедочник-датчанин. Поэтому я сравниваю Петербург только с
русскими городами. А по сравнению с ними он еще, слава богу, ничего. Но жить
в нем труднее, чем где-нибудь, не по внешним условиям жизни, а по тому
нравственному состоянию, которое охватывает всякого думающего человека,
попавшего в этот большой город. Здесь, в Маркизовой луже (так прозвали
Невскую бухту Финского залива во времена морского министра маркиза де
Траверсе, который за свое долголетнее управление нашим флотом в
александровские времена, как говорят, ни разу не вывел его из этой бухты),
живешь, кажется, вдали и от Старобельска и от Вилюйска, а принимаешь,
невольно принимаешь, и старобельские и вилюйские интересы так близко к
сердцу, как вряд ли принимают их сами жители этих богоспасаемых городов...
