Женщина в белом подтверждает эти сведения с улыбкой человека, которому известно все. Можно подумать, она знает мельчайшие подробности моей жизни. Я несколько раздраженно говорю ей об этом...
Чтo былo бы здecь, ecли бы в пoлoвoдьe Дoнeц нe yнocил cвoим тeчeниeм вceгo этoгo "зoлoтa" вмecтe c oбвaлившимиcя бepeгaми кpyчи! Пocpeдинe пycтoши был вpыт кpeпкий cтoлб...
Всякий раз, как я начинаю писать критическую статью, меня начинают осаждать требования и возгласы подобного рода...
- Имени не скрываешь? - Никак нет, ваше высокоблагородие: Семен Васильев Скляров. - За что же ты попал сюда? - Долго рассказывать, ваше высокоблагородие. Вот рассказ Семена Склярова, с которым мне еще раз пришлось встретиться: - Служил я, ваше высокоблагородие, как уже докладывал, в N полку. Характер у меня, то есть, самый неподходящий: не уважил я раз вахмистру - тот ротмистру; расправа в то время была известно какая; я заартачился, до грубости дошел большой; ну, под суд отдали; прошел полторы тысячи и попал в арестантскую роту. - А потом? - Потом, ваше высокоблагородие, не мог потрафить в арестантской роте. - И что же? - Да ничего. Попал под суд, прогнали скрозь строй, лишен солдатского звания и сослан в каторжную работу в Александровский винокуренный завод; оттуда бежал, пойман, наказан плетьми, с постановлением литеры Б. ниже локтя, с назначением в Петровский железный завод, откуда бежал вторично и добровольно явился в Омутинской волости. - И не добровольно, а поймали, - вмешался десятский. - Почтенный старичок, где же поймали? Как бы я хотел уйти, нечто ты укараулишь? Смотри. Скляров тряхнул ногою, и деревенские кандалы слетели. - Ты это видишь? То-то же! - Куда же ты пробирался? - Да куда глаза глядят. Мы, бродяги, все больше так ходим. А что, ваше высокоблагородие, об манифесте ничего не слышно? - О каком манифесте? - Да вот памятник в Новгороде открывают, так по этому случаю? Слухи и толки о манифесте по случаю открытия новгородского памятника в Сибири были повсеместны, и бродяги сильно на него рассчитывали. - Что же теперь с тобою будет? - Да ничего. Накажут плетьми, поставят слово како (с. к., то есть ссыльно-каторжный) на руке и на лопатке и пошлют в нерчинское ведомство. Вы, ваше высокоблагородие, куда изволите ехать? - В Иркутск. - Бывал-с, город хороший. - Послушай, Скляров, ты правду мне говорил? - А на что же мне лгать? Приедете в Иркутск, можно справиться в экспедиции о ссыльных по статейному списку. - А из нерчинского ведомства уйдешь, или оттуда трудно? - Это, ваше высокоблагородие, глядя по делу. Труда большого нет. Оттуда всего больше бегают. Года вот мои проходят - вот что-с! Мне ведь без года пятьдесят, ваше высокоблагородие. На вид ему было не больше сорока. - Надо полагать, ваше высокоблагородие, в Сибири недавно? - Отчего ты так думаешь? - Да нашим братом антиресуетесь. Поживите, присмотритесь; тут нас много. - По дороге буду встречать? - Никак нет-с. Наши тут все сторонами пробираются, маршлут свой имеют. До самой Бирюсы, то есть до иркутской границы, по большой дороге не ходим.
... Она еще чувствовала сухой жар его ладони и крепких пальцев; ей было приятно и немного совестно, а он ощущал покорную мягкость ее крохотной ручки и видел черный силуэт ноги и маленькую туфлю, наивно и нежно обнимавшую ее. И было что-то острое, беспокойное в этом немеркнущем представлении узкой полоски белых юбок и стройной ноги, и несознаваемым усилием воли он потушил его. И тогда ему стало весело, и сердцу его было так широко и свободно в груди, что захотелось петь, тянуться руками к небу и крикнуть: "бегите, я буду вас догонять" - эту древнюю формулу первобытной любви среди лесов и гремящих водопадов. И от всех этих желаний к горлу подступали слезы. Длинные, смешные тени исчезли, и дорожная пыль стала серой и холодной, но они не заметили этого и говорили. Оба они прочли много хороших книг, и светлые образы людей, любивших, страдавших и погибавших за чистую любовь, носились перед их глазами. В памяти воскресали отрывки неведомо когда прочитанных стихов, в одежду звучной гармонии и сладкой грусти облекавший любовь. - Вы не помните, откуда это? - спрашивал Немовецкий, припоминая: - "... и со мною снова та, кого люблю, от которой скрыл я, не сказав ни слова, всю тоску, всю нежность, всю любовь мою..." - Нет, - ответила Зиночка и задумчиво повторила: - "всю тоску, всю нежность, всю любовь мою"... - Всю любовь мою, - невольным эхом откликнулся Немовецкий. И снова они вспоминали. Вспоминали чистых, как белые лилии, девушек, надевавших черную монашескую одежду, одиноко тоскующих в парке, засыпанном осенней листвой, счастливых в своем несчастье; они вспоминали и мужчин, гордых, энергичных, но страдающих и просящих о любви нечутком венском сострадании. Печальны были вызванные образы, но в их печали светлее и чище являлась любовь. Огромным, как мир, ясным, как солнце, и дивно-красивым вырастала она перед их глазами, и не было ничего могущественнее ее и краше. - Вы могли бы умереть за того, кого любите? спросила Зиночка, смотря на свою полудетскую руку...
