жет оценить и подметить только человек, сжившийся с этою жизнью, одаренный тем же национальным складом ума, перечувствовавший на себе интересы и стремления, волновавшие русское общество, и ..
рщину и учредить весьма умеренный оброк; но и туткрестьяне, пользуясь его слабостию, на первый год выпросили себе нарочитуюльготу, а в следующие более двух третей оброка платили ореха..
Они умертвили и других Княжеских Отроков, которые не хотели спасаться бегством, но все легли на месте...
Глядя на книжку, в которой с такою детскою невинностью допущено такое искреннее сознание невежества участвовавших в составлении ее людей, поневоле еще и еще раз спросишь себя: что только у нас не находит себе места в печати? Поневоле задумаешься, что у нас в нынешних наших писателях считается подготовкою, достаточною для литературной работы? Поневоле спрашиваешь себя наконец, что делается с не лишенными знаний людьми, попадающими в коллегиальное собрание членов необразованных редакций? Что делает, например, во "Всемирном труде" г. Гиероглифов, у которого нельзя отнять ни ума, ни известной эрудиции, тогда как, всеконечно, по одной лишь невинности остальных руководителей журнала там печатаются любовные похвальбы г. Авенариуса и совершенно умопомрачительные статьи г. Соловьева, где за серьез рассказывается, что в литературе англичан почти не было цинизма, когда в той литературе есть Свифт, Стерн, или что в нашей литературе не было романтизма, потому что мы православного исповедания (!). Начитанность этого столпа ханского журнала так велика, что ему даже неизвестно, что в нашей литературе была продолжительнейшая полоса романтизма и история нашей литературы упоминает целую вереницу известнейших имен писателей-романтиков. Он не знает, что русский романтизм имел своих больших друзей, был предметом больших рассуждений и толков; что его не отрицал в русской литературе ни один человек, прочитавший внимательно хоть одну хрестоматийку, и что о нем переписывался с Родзянко Пушкин, так и начинающий свое послание к Родзянко:
Ты обещал о романтизме, О сем парнасском афеизме, Потолковать еще со мной, Полтавских муз поведать тайны...
Неужели и г. Гиероглифов не знает, что отрицать романтизм в нашей литературе - значит говорить глупый вздор, изобличающий в членах редакции непростительное невежество, круглое и всесовершенное незнакомство с теми литературами, о которых г. Соловьев ведет свои нескончаемые и лишь единством непрерывного бессмыслия связанные статьи? Что же он не спасает нового и неопытного в литературном деле г-на Хана? При нынешней бедности наших литературных сил совершенно понятно, что новому изданию невозможно идти с блестящими статьями: их взять негде, и редактору нельзя ставить в вину, если издание его идет скромнее, чем бы желалось. Понятно и то, что и умный писатель, обмолвясь, может сказать иногда изрядную глупость.
... По лугам и пашням, задернутым синеватою дымкою, молча бродили грачи, разинув клювы. Березы и липы станционного садика не шевелились ни листиком. Изредка налетит ветерок, вяло закачает их пыльные ветви - и сейчас же упадет, словно изнемогши от жары. Помощник начальника станции, зевая, расхаживал по платформе. У ограды, как изваяние, стояли два мужика-извозчика, поджидавшие седоков; они смотрели на поезд, щурясь от солнца, и казалось, будто их загорелые лица застыли в неподвижной улыбке. В вагон вошел стройный парень с картузом на затылке, в желто-коричневой бумазейной блузе, испачканной красками, - видимо, маляр. Он с быстрою улыбкою огляделся и громко спросил: - Местечко найдется, земляки?.. Ну, вот и ладно! - продолжал он, увидев у окна пустую одиночную скамейку. - Как раз для нас приготовлена! Доедем как-нибудь!.. Недалеко ехать-то, - до Серпухова всего! - объяснил он неизвестно кому. - В три часа, чай, доедем. Маляр сунул под скамейку свой узел, сел, поправил на голове картуз и сейчас же опять встал. - А то нешто водочки пойти выпить? - быстро спросил он не то себя, не то окружающих. - Давно уж буфетчик дожидается, - отозвался кто-то из пассажиров. - Куда это, говорит, запропал малый? - То же и я говорю!.. Значит, работу кончил, расчет получил, - можно и выпить, как вы скажете? - А ты где работал-то? - А вон, за перелеском, графский дом красили. Ворошилов - граф известнейший. Сыну к свадьбе дом готовит... Наших там артель целая и сейчас работает... Эй, эй, земляк! - Маляр тряхнул за плечо дремавшего мужика, у которого свалился с головы картуз. - Чего шапку на пол кидаешь? Уговору не было! - Он поднял картуз и бросил его на колени протиравшему глаза мужику. - Ну, что ж? Нужно пойти, царапнуть! Он вышел, и сразу в вагоне опять стало тихо. Я сходил за кипятком, заварил чай и пригласил к нему своих соседей - старика, плотника и угрюмого литейщика из Москвы. Раздался третий звонок и вслед за ним кондукторский свисток. Паровоз молчал. Маляр воротился и снова заполнил вагон своим громким, веселым говором, обращенным неизвестно к кому...
