Я готов уступить свои права на него за один миллион тумтумов... Просмотрев представленные бумаги...
Но после смерти сестры Рахили, как бы опровергая «коричневую» реальность Германии, реальность войны, арестов, расстрелов, Доносов, на могиле монахини сами собой вырастают розы...
Дай ведать восторги вершин Прильнувшим к воскрыльям эфирным, И сплавь огнежалым Перуном Три жертвы в алтарь триедин! 9 октября 1906..
Мне становилось невыносимо, я чувствовал, как у меня набегали слезы. Он расспрашивал меня о Варшавской железной дороге и Киевском шоссе. "Да! - сказал он, - когда б скорее ходили почтовые экипажи, не доедешь живой на сих проклятых перекладных, а ехать нужно, - умру я тут непременно, если останусь". Я стал прощаться. "Спасыби, що не забуваете, - сказал поэт и встал. - Да, - прибавил он, подавая мне свой букварик, - просмотрите его да скажите мне, что вы о нем думаете". С этими словами он подал мне книжку, и мы расстались... навсегда в этой жизни. Более я не видал уже Шевченко в живых, и весть о его смерти 26 февраля меня поразила, как громовой удар. Утром 27 февраля я с другим моим земляком и знакомым покойника, А. И. Н<ичипорен>ко, отправились в Академию. Дверь Шевченко была заперта и запечатана; мы догадались и пошли в академическую церковь. Там в притворе стояла белая гробовая крышка, а перед амвоном на черном катафалке виднелся гроб, обитый белым глазетом. У изголовья маленький человечек читал очень медленно и очень тихо. Я вспомнил, как год тому назад поэт хлопотал об издании псалмов, переложенных им на малороссийский язык, и всегда озабоченный заходил ко мне по дороге из Александро-Невской лавры на Васильевский остров. Теперь же ему читался один из переложенных им псалмов. Красные сторы у церковных окон, против которых стоял гроб, были спущены и бросали красноватый свет на спокойное лицо мертвеца, хранившее на себе печать тех благородных дум, которые не оставляли его при жизни. Три художника с бумагою и карандашами в руках стояли по левую сторону гроба и рисовали; две женщины с типами петербургских кухарок толковали, что и из хохлов тоже бывают умные люди и что покойник - вот майорского чина дослужился, а братья его так еще "помещицкие". Я вспомнил г. Флирковского, законного помещика семьи умершего поэта... Вскочил какой-то кавалерист, в мундире приятного цвета, звеня шпорами и саблей, но, пройдя несколько шагов по церкви, взял саблю в руки и, приподняв каблуки, пошел на цыпочках - весь шум, производимый оружием, прекратился. В церкви опять водворилась благоговейная тишина, и раздавался только слабый голос маленького господина, читавшего над малороссийским поэтом воздыхания бибилейского поэта-царя. 28 февраля по совершении в академической церкви заупокойной обедни по рабе божием Тарасие и после отпевания по уставам церковным ближние покойника почтили его надгробным словом. Всех речей, если не ошибаюсь, было произнесено девять, - из них семь в церкви и две на кладбище. Общий смысл этих речей легко себе представить, и я не считаю нужным о них распространяться, потому что стенографировать их не было никакой возможности, а излагать их вкратце - значит портить их.
.... Они прияли смерть от варварских гонений! От них и ожидай за варварство наград! - Страдай, томись, злодей, ты жертва адской мести! - Твой гроб забвенный здесь покрыла мурава! - 55 И навсегда со гласом лести Умолкла о тебе молва!
Двум друзьям
В сей день, блаженный день, одна из вас прияла И добродетели и имя девы той, Котора споборала Религии святой; 5 Другой же бытие Природа даровала.
Она обеих вас на то произвела, Чтоб ваши чувства и дела Взаимно счастье составляли И полу нежному пример бы подавали.
10 Разлука угнетает вас, О верные друзья! Настанет вскоре час - Приятный, сладостный, блаженный час свиданья: И в излиянии сердец Вы узрите ее конец 15 И позабудете минувшие страданья!..
* * *
Пускай от зависти сердца зоилов ноют. Вольтер! Они тебе вреда не нанесут... Питомца своего Пиериды покроют И _Дивного_ во храм бессмертья проведут!
Послание Горация к Меценату, в котором приглашает его к сельскому обеду
