- Уж мне, право, эти петербургские журналы!.. Как придет почта, так дня два к нему и приступу нет. Смотри, уж самовар скоро выкипит; чай настоялся, как пиво доброе, а ты и не принимался еще пить!..
Its only forerunner was Charles Tomlinson's slim volume of 1960. This contained poems of great distinc..
Конечно, это союзники, но так и жди от них пинка в зад. Кое-кому, правда, не претило сидеть у стойки или за столиком рядом с янки, и во..
Значительно более того, что я помню из тогдашнего времени, как непосредственный свидетель событий, я слышал многое после от старших, которые долго не забывали ту голодовку и часто обращались к этому ужасному времени со своими воспоминаниями в рассказах по тому или другому подходившему случаю. Разумеется, все эти нынешние мои воспоминания схватывают один небольшой район нашей ближайшей местности (Орловский, Мценский и Малоархангельский уезды) и отражаются в моей памяти только в той форме, в какой они могли быть доступны "барчуку", жившему под родительским крылом, в защищенном от бедствия господском доме, - и потом воспоминания эти так неполны, бессвязны, отрывочны и поверхностны, что они отнюдь не могут представить многостороннюю картину народного бедствия, но в них все-таки, может быть, найдется нечто пригодное к тому, чтобы представить хоть кое-что из тех обстоятельств, какими сопровождалась ужасная зима в глухой, бесхлебной деревеньке сороковых годов. Словом, я решился набросать на бумагу то, что уцелело в моей памяти о давней голодовке, относящейся к той поре, о которой упомянул генерал Мальцев, и, приступая к этому, я вперед прошу у моих читателей снисхождения к скудости и отрывочности моего описания. Я предлагаю только то, что могу вспомнить и о чем теперь можно говорить бесстрастно и даже с отрадою, к которой дает возможность наш нынешний благополучный выход из угрожавшей нам беды. Воспоминания мои будут не столько воспоминания об общей голодовке 1840 года, сколько частные заметки о том, что случалось голодною зимою этого года в нашей деревеньке и по соседству.
I
Первыми предвозвестительницами горя - как это ни странно - были старухи, которые видели нехорошие сны. Это началось с половины великого поста. Самою страшною сновидицею была наша птичница, гордая женщина из вольных однодворок, по имени Аграфена Петровна. Я помню, как отец один раз, придя к столу, за которым все мы сидели у вечернего чая, сказал матери, что сейчас, когда он распоряжался работами, староста Дементий объявил ему, что мужики боятся сеять "яровые", потому что птичница Аграфена и другие старухи на деревне "прорекают голод", и поэтому страшно, что семена в земле пропадут. - Но ведь это глупо! - возразила мать. Отец пожал плечами и ответил: - Да; это неразумно, но я не могу, однако, забыть, что во время большого неурожая в мое детство у нас об этом тоже заговорили еще перед весною, и притом также с бабьего голоса, а потом и в самом деле вышел неурожай. Мужикам я, разумеется, не позволю не сеять ярового, и если они не захотят, то я засею их поля собственными семенами и потом из будущего урожая отберу у них семена назад. Я уж это объявил Дементию и приказал ему, чтобы повестил сновидящим старухам, которые станут прорекать о голодном годе, что я этих пророчиц отряжу на всю весну индеят и утят от коршунов караулить.
... Подбородок плавал в грязной луже его собственной крови, одно колено
было прижато к животу.
Причиной смерти явилась короткая рана, нанесенная холодным оружием, перерезавшая
горло от кадыка до яремной вены. Кожа с лица была содрана до самых костей.
Мастеру Монтерге стоило большого труда признать в набухшем кровью трупе тело
своего ученика; однако, сколько бы он ни противился мысли, что эти останки
принадлежали Пьетро делла Кьеза, доказательства были неоспоримы. Монтерга знал
его, как никто другой. Словно бы нехотя, в конце концов он объявил, что
маленький шрам на правом плече, продолговатой формы пятно на спине и две парные
родинки на левом бедре действительно и несомненно совпадали с особыми приметами
его ученика. Как будто чтобы рассеять последние сомнения, неподалеку от сарая
была найдена одежда Пьетро, разбросанная по лесу.
Останки разложились уже настолько, что не было даже возможности отпеть Пьетро в
открытом гробу. И не только из-за зловония, исходившего от трупа: смертная
судорога так крепко схватила тело, что, чтобы положить юношу в гроб, пришлось
переломать ему кости рук, которые никак не хотели сгибаться.
Мастер Монтерга, устремив взгляд в какую-то неясную точку, расположенную даже
глубже, чем дно могилы, вспоминал день, когда он впервые увидел того, кому было
суждено стать самым верным его учеником.
II
Однажды утром, в 1474 году, в мастерскую Франческо Монтерги зашел аббат Томмазо
Верани, с собой он притащил какие-то свертки. Отец Верани возглавлял тогда
Оспедале дельи Инноченти 2. Он приветствовал художника с особым радушием, было
видно, что он, как никогда, оживлен, не в силах скрыть переполняющее его
возбуждение. Священник бросил на стол несколько холстов, пристально посмотрел на
мастера и попросил высказать свое ученое мнение. Тот взглянул на первый из
рисунков, так некстати принесенных аббатом, поначалу без особого интереса.
Предполагая, что речь идет о дерзновенной попытке самого отца Верани пуститься в
плавание по коварному морю художнического ремесла, Франческо Монтерга решил
проявить снисхождение. Не выказывая никакого энтузиазма, еле заметно покачав
головой, мастер произнес приговор первому рисунку тоном, в котором читалось
предостережение:
— Совсем неплохо...
