Может, весенний цветок, что приколола у сердца, издавал аромат надежды. И запах лекарственных снадобий прошел, миновал, и сладость нового запаха пронизала дом наш...
По общему мнению, только ловкости Корецкого обязана Анна тем, что ее муж в течение двух лет ничег..
Кончил гимназию в 1884 году, 17-ти лет, и поступил в петербургский университет, на историко-филологический факультет; шел по историческому отделению...
Ты меня этим тронул и превзошел меня в великодушии. Объявляю тебе от меня милость: даю вольную и сто рублей на дорогу. Иди куда хочешь. -- Благодарю и никуда не пойду, -- воскликнул Храпошка. -- Что? -- Никуда не пойду, -- повторил Ферапонт. -- Чего же ты хочешь? -- За вашу милость я хочу вам вольной волей служить честней, чем за страх поневоле. Дядя моргнул глазами, приложил к ним одною рукою свой белый фуляр, а другою, нагнувшись, обнял Ферапонта, и... все мы поняли, что нам надо встать с мест, и тоже закрыли глаза... Довольно было чувствовать, что здесь совершилась слава вышнему Богу и заблагоухал мир во имя Христово, на месте сурового страха. Это отразилось и на деревне, куда были посланы котлы браги. Зажглись веселые костры, и было веселье во всех, и шутя говорили друг другу: -- У нас ноне так сталось, что и зверь пошел во святой тишине Христа славить. Сганареля не отыскивали. Ферапонт, как ему сказано было, сделался вольным, скоро заменил при дяде Жюстина и был не только верным его слугою, но и верным его другом до самой его смерти. Он закрыл своими руками глаза дяди, и он же схоронил его в Москве на Ваганьковском кладбище, где и по сю пору цел его памятник. Там же, в ногах у него, лежит и Шерапонт. Цветов им теперь приносить уже некому, но в московских норах и трущобах есть люди, которые помнят белоголового длинного старика, который словно чудом умел узнавать, где есть истинное горе, и умел поспевать туда вовремя сам или посылал не с пустыми руками своего доброго пучеглазого слугу. Эти два добряка, о которых много бы можно сказать, были -- мой дядя и его Ферапонт, которого старик в шутку называл: "укротитель зверя".
1883
Серафим Саровский (1759 -- 1833) монах Саровской пустыни, долгое время жил в полном одиночестве в лесном скиту и, по преданиям, понимал язык зверей См. Евангелие от Матфея 2:1-11
... Нет, друг, что тебе смешно, мне кажется жалким и горестным. Вольдемар. Ты уж не мизантроп ли? Вот и это мне смешно. Можно ли ненавидеть все эти обыкновенные явления? Эти контрасты в мире, эти карикатуры на род человеческий смешны каждому, как ребенку, когда он смотрит на безобразную горбатенькую куклу, и, право, веселее быть таким ребенком, чем грустить обо всех людских глупостях. Леонид. Нет, я не ненавижу людей, но жалею об них. О Вольдемар, если б я мог зажечь в них хотя одну искру жизни общей, устремить их к общей деятельности, где забыли бы они свои корыстолюбивые виды, где перевес имели бы одни качества души, где не ползали бы пред богатым, где бы не трепетали сильного, но где труд для благо общего был бы единым уровнем людей, и это благо их единой целью, - о, если б я смог это, я бы всем пожертвовал, верь, Вольдемар, для этого я бы всем пожертвовал! Вольдемар. Что за безумная мысль, Леонид. Миллионы людей, какты, перемрут и все еще не успеют ее исполнить. Прогрустите вы целую жизнь, а толку мало. Лучше посмеяться и, по крайней мере, прожить весело. Леонид. Одушевить эту толпу хотя бы на один миг - нет, Вольдемар, не говори, чтобы это было невозможно. Возьми в пример хотя бы и наш православный народ: неужели в этих остроумных физиономиях, в этой огромной способности понимать и производить, в этой оборотливости ума не заключается достаточных элементов, чтобы созиждить стройное гармоническое целое, чтобы человечеству показать чудный пример общественной жизни, выказать его прекрасное назначение? Верь, Вольдемар, природа недаром разбрасывает дары свои, недаром обрисовывает отличительные черты на лицах людей; так надежда примиряет меня с человечеством. Но ты смеешься, Вольдемар, не сошлись наши души. Оставь меня, поди смешайся с этой толпою; живи, чтобы смеяться над нею; дай бог тебе с той же улыбкой окончить жизнь свою. Весело улыбаясь, пошел Вольдемар, все так же продолжая присматриваться к лицам проходящих...
