Отец мой был известный в свое время следователь. Ему поручали много важных дел, и потому он часто отлучался от семейства, а дома оставались мать, я и прислуга. Матушка моя тогда была еще очень молода, а я -- маленький мальчик. При том случае, о котором я теперь хочу рассказать, -- мне было всего только пять лет. Была зима, и очень жестокая. Стояли такие холода, что в хлевах замерзали ночами овцы, а воробьи и галки падали на мерзлую землю окоченелые. Отец мой находился об эту пору по служебным обязанностям в Ельце и не обещал приехать домой даже к Рождеству Христову, а потому матушка собралась сама к нему съездить, чтобы не оставить его одиноким в этот прекрасный и радостный праздник. Меня, по случаю ужасных холодов, мать не взяла с собою в дальнюю дорогу, а оставила у своей сестры, а моей тетки, которая была замужем за одним орловским помещиком, про которого ходила невеселая слава. Он был очень богат, стар и жесток. В характере у него преобладали злобность и неумолимость, и он об этом нимало не сожалел, а, напротив, даже щеголял этими качествами, которые, по его мнению, служили будто бы выражением мужественной силы и непреклонной твердости духа. Такое же мужество и твердость он стремился развить в своих детях, из которых один сын был мне ровесник. Дядю боялись все, а я всех более, потому что он и во мне хотел "развить мужество", и один раз, когда мне было три года и случилась ужасная гроза, которой я боялся, он выставил меня одного на балкон и запер дверь, чтобы таким уроком отучить меня от страха во время грозы. Понятно, что я в доме такого хозяина гостил неохотно и с немалым страхом, но мне, повторяю, тогда было пять лет, и мои желания не принимались в расчет при соображении обстоятельств, которым приходилось подчиняться.
ГЛАВА ВТОРАЯ
В имении дяди был огромный каменный дом, похожий на замок. Это было претенциозное, но некрасивое и даже уродливое двухэтажное здание с круглым куполом и с башнею, о которой рассказывали страшные ужасы. Там когда-то жил сумасшедший отец нынешнего помещика, потом в его комнатах учредили аптеку. Это также почему-то считалось страшным; но всего ужаснее было то, что наверху этой башни, в пустом, изогнутом окне были натянуты струны, то есть была устроена так называемая "Эолова арфа". Когда ветер пробегал по струнам этого своевольного инструмента, струны эти издавали сколько неожиданные, столько же часто странные звуки, переходившие от тихого густого рокота в беспокойные нестройные стоны и неистовый гул, как будто сквозь них пролетал целый сонм, пораженный страхом, гонимых духов. В доме все не любили эту арфу и думали, что она говорит что-то такое здешнему грозному господину и он не смеет ей возражать, но оттого становится еще немилосерднее и жесточе.
..... мы теперь доказываем, что Сибирь и Малороссия есть театр подвигов и странствий Героев Греческих, что Киев — есть Троя, что Илья Муромец был Аякс, что Варвара великомученица — кто бишь она? Забыл. Но на днях это будет читано в беседе!" Здесь явно имеется в виду "Краткое изыскание о гипербореанах и о коренном Российском стихосложении" В. В. Капниста,3 а также письмо Капниста к С. С. Уварову, в котором он доказывал, что русский язык по своим свойствам не дает возможности для использования гекзаметра, и предлагал переводить Гомера "русским размером", приложив для примера образец.4 1813—1814 годы — годы наиболее ожесточенной борьбы вокруг гекзаметра. В это время Н. И. Гнедич нуждался в особенной поддержке и искал повсюду сторонников. Это ярко видно из второго письма, в котором он рассказывает о чтении шестой песни "Илиады" императрице Марии Федоровне и позиции И. А. Крылова, горячо поддерживавшего своего друга, а также просит адресата "испросить мнение" Н. М. Карамзина "не об моем, но вообще об экзаметре русском", добавляя, что это мнение для него может быть "или гранитной опорой, или... лекарством от экзаметромании". Письма выдержаны в легком, слегка шутливом, а подчас и остро ироничном стиле. Как нельзя более гармонируют с общим тоном писем включенные в них цитаты из произведений Вергилия, что еще раз показывает нам Гнедича как тонкого знатока классической литературы. Первое письмо адресовано, по всей вероятности, в Нижний Новгород ("на прекраснейшие берега Волги"), куда И. М. Муравьев-Апостол уехал в 1812 году, спасаясь от французского нашествия, второе — уже в Москву.
1
С. П. бург. Апр. 29.1813.
Милостивый государь Иван Матвеевич!
Я жив и докажу это Вашему превосходительству и прозой и стихами. Но сперва позвольте полному сердцу излить истинную радость, истинное поздравление с венком, осеняющим чело Ваше на берегах Волги.5 Панглос прав. Во время грозы бранной, изгнанные из столицы, почти уже готовые произнесть Patriam fugimus!6 Вы приноситесь на прекраснейшие берега, где Гименей Вас ожидает! Все в свете к лучшему...
