Подписчикам был обещан роман Некрасова "Жизнь и похождения Тихона Тростникова" (см.: С, 1847, No 9—10, с. 7—8 особой пагинации; ПСС, т. XII, с. 115). В последний раз обещ..
А в это время, пока они спорили, граф с лестницы сходит и говорит: - Действительно, это я его и помню, он и есть Лапутин, и он у меня тоже мерзавец. А ты в другой раз приди, мне теперь некогда. До свидания. Ну, разумеется, после этого уже какое свидание?
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Рассказал мне это maitre tailleur Lepoutant с сожалительною скромностью и прибавил в виде финала, что на другой же день ему довелось, идучи с работою по бульвару, встретить самого анекдотического Лапутина, которого Василий Коныч имел основание считать своим благодетелем. - Сидит, - говорит, - на лавочке очень грустный. Я хотел проюркнуть мимо, но он лишь заметил и говорит: - Здравствуй, monsieur Lepoutant! Как живёшь-можешь? - По божьей и по вашей милости очень хорошо. Вы как, батюшка, изволите себя чувствовать? - Как нельзя хуже; со мною прескверная история случилась. - Слышал, - говорю, - сударь, и порадовался, что вы его по крайней мере не тронули. - Тронуть его, - отвечает, - невозможно, потому что он не свободного трудолюбия, а при графе в мерзавцах служит; но я хочу знать: кто его подкупил, чтобы мне эту подлость сделать? А Коныч, по своей простоте, стал барина утешать. - Не ищите, - говорит, - сударь, подучения. Лапутиных, точно, много есть, и есть между них люди очень честные, как, например, мой покойный дедушка, - он по всей Москве стелечки продавал... А он меня вдруг с этого слова враз через всю спину палкою... Я и убежал, и с тех пор его не видал, а только слышал, что они с супругой за границу во Францию уехали, и он там разорился и умер, а она над ним памятник поставила, да, говорят, по случаю, с такою надписью, как у меня на вывеске: "Лепутан". Так и вышли мы опять однофамильцы.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Василий Коныч закончил, а я его спросил: почему он теперь не хочет переменить вывески и выставить опять свою законную, русскую фамилию? - Да зачем, - говорит, - сударь, ворошить то, с чего новое счастье стало, - через это можно вред всей окрестности сделать. - Окрестности-то какой же вред? - А как же-с, - моя французская вывеска, хотя, положим, все знают, что одна лаферма, однако через неё наша местность другой эфект получила, и дома у всех соседей совсем другой против прежнего профит имеют. Так Коныч и остался французом для пользы обывателей своего замоскворецкого закоулка, а его знатный однофамилец без всякой пользы сгнил под псевдонимом у Пер-Лашеза.
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые, под заглавием "Московский козырь (Маленький жанр)", - "Газета А. Гатцука", 1882, от 6 и 13 марта. С изменённым заглавием и с некоторыми изменениями в тексте вошло в сборник "Святочные рассказы" (1886).
Стр. 113. ...напротив главнокомандующего дома... - т. е. дома московского военного генерал-губернатора.
Стр. 115. ...по-нынешнему, пятнадцать рублей, а по-тогдашнему счёту на ассигнации - пятьдесят два с полтиною... - В 1839 г. курс в 3 рубля 50 копеек ассигнациями (бумажными деньгами) за серебряный рубль был объявлен постоянным. ...сам... ты мове... (франц. mauvais) - плохой. ...попроховее сукнецо... - т. е. пореже, порыхлее.
Стр. 118. Сводчик - посредник при продаже и покупке.
Стр. 120. ...граф Закревский... говорят, был из поляцких шляхтецов... - Арсений Андреевич Закревский (1783 - 1865) происходил из дворян Тверской губернии.
...
Вот один из многих примеров того, как безостановочно работает фантазия его
памяти.
Вслед за Бергманом мы относимся к его книгам о творчестве как к
продолжению (дополнению, комментарию, полемике) самого этого творчества, как
к одной из дарованных ему Богом возможностей самопознания. Фильм как
данность никогда не удовлетворял любопытства Бергмана. Для него всегда
существовал фильм как процесс и существует и поныне - когда он уже давно не
выходит на съемочную площадку.
Жизнь как процесс, фильм как процесс, не говоря уже о театре, который
только и возможен, когда он процесс, - в этом одновременном многостороннем
движении весь Бергман. Весь Бергман - это то, что подарил уходящему веку и
следующим поколениям один из беззаветных тружеников искусства.
Нет ничего удивительного, что, вспоминая в разные годы, в разных
статьях или книгах о собственных постановках на экране или на сцене, Бергман
взглядывает на предмет своего творчества с разных сторон и нередко
по-разному толкует одно и то же. Незастылость, многоракурсность, "текучесть"
взглядов Бергмана общеизвестна, и предъявлять ему за это какие-либо
претензии все равно, что лишить, например, фильм японского его коллеги
Куросавы "Расемон" версионного развития сюжета.
Так построена и эта его книга "Картины", вышедшая в Швеции в 1990-м
году. Надо ли говорить, что и за прошедшие с момента ее издания годы мысль
Бергмана тоже не стояла на месте.
Но есть вопросы, на которые Бергман до сих пор не знает ответа. Ну,
например, вот этот, который задавали Юхан в "Часе волка" и Петер в картине
"Из жизни марионеток": "Зеркало разбито, но что отражают осколки?". Повторяя
в настоящей книге данный вопрос, Бергман, очевидно, все больше проникается
осознанием того, что незнание - тоже сила. Незнание не есть невежество.
Человек, переживающий свое незнание, неминуемо движется к знанию.
О зеркале нам известно много больше, чем об осколках зеркала...
