По некоторым, достаточно важным причинам выставленная кличка должна заменять собственное имя моего героя - если только он годится куда-нибудь в герои. Если бы я не опасался выразиться вульгарно в самом начале рассказа, то я сказал бы, что Шерамур есть _герой брюха_, в самом тесном смысле, какой только можно соединить с этим выражением. Но все равно: я должен это сказать, потому что свойство материи лишает меня возможности быть очень разборчивым в выражениях, - иначе я ничего не выражу. Герой мой - личность узкая и однообразная, а эпопея его - бедная и утомительная, но тем не менее я рискую ее рассказывать. Итак, Шерамур - _герой брюха_; его девиз - _жрать_, его идеал - _кормить других_; в этом настроении он имел похождения, достойные некоторого внимания. Я опишу кое-что из них в коротких отрывках: это единственная форма, в которой можно передать что-нибудь о лице, не имевшем никакой последовательности и не укладывающемся ни в какую форму. Начинаю с того самого случая, как он показался первому человеку, который обнаружил в нем нечто достойное наблюдения. Летом 187* года в Париж прибыл из Петербурга литературный Nemo. {Никто (лат.).} Он поселился в небольшой комнатке, против решетки Люксембургского сада, и жил тут тихо и смирно несколько дней, как вдруг однажды входит к нему консьерж и говорит, что пришел "некто" и требует, чтобы monsieur вышел к нему - на лестницу. Nemo имел основания не любить таинственности и с неудовольствием спросил: - Кто это такой и что ему нужно? - Я думаю, это некто из ваших, - отвечал француз. - Это мужчина или женщина? - Во всяком случае мне кажется, что это скорее мужчина. - Так попросите его сюда. - Да, но мне кажется, что ему неудобно войти. - Разве он пьян? - Нет; он... раздет.
ГЛАВА ВТОРАЯ
На узенькой спиральной лестнице с крошечным окном в безвоздушный канал, образовываемый тремя сходящимися острым углом стенами, стояла очень маленькая, но преоригинальная фигура. Первое, что бросилось в глаза Nemo, были полудетские плечи и курчавая голова с длинными волосами, покрытая истасканною бандитскою шляпою. Сначала казалось, что это костюмированный тринадцати- или четырнадцатилетний мальчик, но чуть он оборотился, вид изменяется: перед вами прежде всего два яркие, черные глаза, которые горят диким, как бы голодным огнем, и черная борода замечательной величины и расположения. Она заросла по всему лицу почти под самые глаза и вниз закрывает грудь до пояса. Такую бороду, по строгановскому лицевому подлиннику, указано писать только преподобному Моисею Мурину, вероятно ради особенности его мадьярского происхождения и мучительной пылкости темперамента этого святого, которому зато и положено молиться "от неистовой страсти".
.... - Ах да! Очень рад. Антон Федотыч на всякий случай взял легонько за руку своего нового знакомого. - Не угодно ли? - сказал он, показывая ему другой рукой на стоявшие два стула. Молодой человек повиновался, и оба они уселись. - Хорошенькое зальцо!.. - начал Антон Федотыч, недоумевая еще, в которую сторону ему хватить. - Да, но паркет нехорош! - заметил молодой человек. - Очень нехорош! - подхватил радостно Антон Федотыч: слова эти прямо навели его на тему. - А все ведь, ей-богу, дворянство наше! Я предлагал им мой дом, ничего бы с них не взял - ездите, танцуйте; ну, а паркет у меня такой, что и в московском дворянском собрании, пожалуй, такого нет. - Это ваш дом на Ивановской-то? - заметил ему насмешливо его собеседник. - Да, на Ивановской! - отвечал Антон Федотыч с замечательным хладнокровием. - Зачем же там паркет? И дом-то весь развалился. - Случай!.. - отвечал Антон Федотыч, делая вид, что как бы не слыхал последнего замечания. - Приехал я раз в Москву, и так как у меня всегда есть свободные деньги, я люблю, знаете, шляться по разным этим аукционам (Антон Федотыч в жизнь свою не бывал ни на одном аукционе и даже хорошенько не знал, как это там делается), только раз вдруг объявляют паркет: там дал кто-то какую-то цену, я дал рубль больше, третий сказал еще рубль, я говорю два - за мной и остался. Черт знает, зачем и для чего купил паркет!.. Ведут меня показывать; вижу: целая комната завалена какими-то деревянными кусочками. Делать, однако, нечего: велел я своему человеку купить ящиков, собрали мы с ним всю эту дрянь, повезли восвояси... Дом у меня тогда только еще отстраивался. Дай-ка, думаю, не будет ли чего-нибудь из моего паркета? Призываю я мастера. "Можешь ли, говорю, братец, собрать все это?" - "Могу-с!" - говорит... - "Ну, начинай с богом!" Только вижу, он работает день, другой... Меня любопытство взяло; иду к нему. "Что же, говорю, братец?" - "Да, батюшка, говорит, извольте посмотреть, какая штука выходит!" Смотрю я: все это уж у него разложено, и как бы на самой превосходнейшей картине изображено бородинское сражение... Лица всех известных генералов как живые; все это, знаете, выделано из дерева...
