Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева е..
Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
Сначала мисс Лидия льстила себя надеждою увидеть по ту сторону Альпчто-нибудь такое, чего до нее никто не видел и о чем она могла бы говорить спорядочными людьми. Но скоро, видя, что ..
Его боялись в Житомире, боялись в Киеве и только перестали бояться в Петербурге, где этот суровый и сухой формалист почувствовал, что он тут не к масти козырь, и вскоре по удалении от дел скончался. Он происходил из духовного звания, воспитывался в духовных учебных заведениях и был по натуре бурсак самого крепкого закала. Он был неутомим, деловит, логичен, сух, любил во всем точность и не обличал слабостей сострадательного сердца. Правда, он очень любил свою комнатную белую собачонку с коричневыми ушами; целовал ее взасос в самую морду; бывал в тревоге, когда она казалась ему грустною, и даже собственноручно ставил ей промывательное; но я никогда не видал, чтобы в его сухом, почти жестоком лице дрогнул хотя один мускул, когда он выгонял со службы многосемейного чиновника или стриг в рекруты малолетних еврейчиков, которых тогда брали на службу в детском возрасте. Эта приемка жидовских ребятишек поистине была ужасная операция. Закон дозволял приводить в рекруты детей не моложе двенадцатилетнего возраста, но "по наружному виду" и "на основании присяжных разысканий* принимали детей и гораздо моложе, так как в этом для службы вреда не предвиделось, а оказывались даже кое-какие выгоды - например, существовало убеждение, что маленькие дети скорее обвыкались и легче крестились. Пользуясь таким взглядом, евреи-сдатчики вырывали маленьких жидочков из материнских объятий почти без разбора и прямо с теплых постелей сажали их в холоднью краковские брики и тащили к сдаче. Какими душу разрывающими ужасами все это сопровождалось, об этом не дай бог и вспомнить! По всем еврейским городам и местечкам буквально возобновлялся "плач в Раме": Рахиль громко рыдала о детях своих и не хотела утешиться. К самой суровости требований закона, ныне - слава богу и государю - уже отмененного, присоединялась еще к угнетению бедных вся беспредельная жестокость жидовской неправды и плутовства, практиковавшихся на всэ лады. Очередных рекрут почти никогда нельзя было получить, а приводились подочередные, запасные и вовсе неочередные; а так как наборы были часты и производились с замечательною строгостью, то разбирать было некогда и неочередные принимались "во избежание недоимки" с условием перемены впоследствии очередными; но условие это, разумеется, никогда почти не исполнялось. "Записано, и с рук долой". Принятое дитя засылали в далекие кантонистские баталионы, и бедные родители не знали, где его отыскивать, а к тому же у рачительных партионных командиров, _по-своему_ радевших о христианстве и, вероятно, тоже _по-своему_ его и понимавших, значительная доля таких еврейчиков оказывалась окрещенными, прежде чем партия приходила на место, где крещение производилось еще успешнее. Словом, ребенок, раз взятый от евреев-родителей, был для них почти что навсегда потерян.
... Счисление раскольников и обложение их двойным окладом в 1716 году принадлежит к числу таких же мер. Оно последовало вот по какому поводу.
В 1714 году в Киевской губернии действовала комиссия для производства частной народной переписи. Тамошний губернатор, князь Голицын, представил государю "пункты о беглых из великороссийских губерний раскольниках, что поселились в Стародубье, подле литовской границы". "Велено, писал он к государю, беглых великороссийской породы всех людей из малороссийских городов вывозить в великорусские. В Стародубском уезде поселены слободы великороссийского народа раскольники, и комиссар пишет, что в оные слободы ехать опасно, дабы не разбежались заграницу". Февраля 18-го 1715 г. Петр написал на этом докладе князя Голицына следующее: "обложить в оклад".
["Полное Собрание Законов Российской империи", V, N 2889.]
Перепись произведена, оклад положен, но не двойной, а обыкновенный. За исключением немногих отшедших за рубеж, раскольники остались в Стародубье.
Чрез год после того, именно 8-го февраля 1716 г., Петр велел переписать раскольников обоего пола по всему государству. Деньги ему тогда были чрезвычайно нужны, и потому он обложил их двойным окладом, полагая, что из мест, удаленных от границ, раскольники не станут бегать в чужие края, в чем однако ошибся.
Оклад назначен был вдвое против платимого купцами и крестьянами. Женщины платили в половину против мужчин. Стародубские раскольники, как жившие у рубежа, оставлены были при платеже обыкновенного оклада.
[Там же, V, N 2991.]
Февраля 18-го того же года велено переписать для обложения двойным окладом раскольничьих монахов и монахинь.
[Там же, V, N 2996.]
Хотя в указе 1716 года раскольники и приглашались записываться в перепись "без всякого сомнения", но они неохотно являлись к производившим перепись...
