Мы во всю мочь спорили, очень сильно напирая на то, что у немцев железная воля, а у нас ее нет - и что потому нам, слабовольным людям, с немцами опасно спорить - и едва ли можно справиться. Словом, мы вели спор, самый в наше время обыкновенный и, признаться сказать, довольно скучный, но неотвязный. Из всех из нас один только старик Федор Афанасьевич Вочнев не приставал к этому спору, а преспокойно занимался разливанием чая; но когда чай был разлит и мы разобрали свои стаканы, Вочнев молвил: - Слушал я, слушал, господа, про что вы толкуете, и вижу, что просто вы из пустого в порожнее перепускаете. Ну, положим, что у господ немцев есть хорошая, твердая воля, а у нас она похрамывает, - все это правда, но все-таки в отчаяние-то отчего тут приходить? ровно не от чего. - Как не от чего? и мы и они чувствуем, что у нас с ними непременно будет столкновение. - Ну что же такое, если и будет? - Они нас вздуют. - Ну, как же! - Да разумеется, вздуют. - Полноте, пожалуйста: не так-то это просто нас вздуть. - А отчего же не просто: не на союзы ли вы надеетесь? - Кроме авоськи с небоськой, батюшка мой, не найдется союзов. - Пускай и так, - только опять: зачем же так пренебрегать авоськой с небоськой? Нехорошо, воля ваша, нехорошо. Во-первых, они очень добрые и теплые русские ребята, способные кинуться, когда надобно, и в огонь и в воду, а это чего-нибудь да стоит в наше практическое время. - Да, только не в деле с немцами. - Нет-с: именно в деле с немцем, который без расчета шагу не ступит и, как говорят, без инструмента с кровати не свалится; а во-вторых, не слишком ли вы много уже придаете значения воле и расчетам? Мне при этом всегда вспоминаются довольно циничные, но справедливые слова одного русского генерала, который говорил про немцев: какая беда, что они умно рассчитывают, а мы им такую глупость подведем, что они и рта разинуть не успеют, чтобы понять ее. И впрямь, господа; нельзя же совсем на это не понадеяться. - Это на глупость-то? - Да, зовите, пожалуй, глупостью, а пожалуй, и удалью молодого и свежего народа. - Ну, батюшка, это мы уже слышали: надоела уже нам эта сказка про свежесть и тысячелетнюю молодость. - Что же? и вы мне тоже ужасно надоели с этим немецким железом: и железный-то у них граф (*1), и железная-то у них воля, и поедят-то они нас поедом. Тпфу ты, чтобы им скорей все это насквозь прошло! Да что это вы, господа, совсем ума, что ли, рехнулись? Ну, железные они, так и железные, а мы тесто простое, мягкое, сырое, непропеченное тесто, - ну, а вы бы вспомнили, что и тесто в массе топором не разрубишь, а, пожалуй, еще и топор там потеряешь. - Ага, это вы насчет старинного аргумента, что, мол, мы всех шапками закидаем? - Нет, я совсем не об этих аргументах.
... Это для меня решительное доказательство
достоинства вашего романа". О том, как был встречен в Петербурге роман,
рассказывает в письме Загоскину его друг драматург А. А. Шаховской: "Я уже
совсем оделся, чтобы ехать на свидание с нашими первоклассными писателями,
как вдруг принесли мне твой роман; я ему обрадовался и повез с собой мою
радость к гр. Толстому. Но там меня ею уже встретили. Первое действующее
лицо авторского обеда, явившееся на сцену, был Пушкин, и тотчас заговорил
о тебе; Пушкин восхищался отрывками твоего романа, которые он читал в
журнале; входит Крылов из дворца:
расспросы о тебе и улыбательные одобрения твоему роману; входит Гнедич:
в восхищении от прекрасного твоего романа; наконец, является Жуковский и,
сказав два слова, объявляет, что не спал вчера всю ночь - отчего же?
Все-таки от твоего романа.."
С. Т. Аксаков напечатал статью о "Юрии Милославском", в которой
говорилось: "Радуясь прекрасному явлению в литературе нашей, как общему
добру, мы с большим удовольствием извещаем читателей, что, наконец,
словесность наша обогатилась первым историческим романом, первым творением
в этом роде, которое имеет народную физиономию: характеры, обычаи, нравы,
костюм, язык.
Не один раз прочитав его со вниманием и всегда с наслаждением, мы
считаем за долг сказать свое мнение откровенно и беспристрастно,
подкрепляя по возможности доказательствами похвалы свои и осуждения,
разумеется кроме тех случаев, где и то и другое будет основано на чувстве
чисто эстетическом - вкусе: он у всякого свой.
Если б романы Вальтер-Скотта были написаны на русском языке, и тогда бы
"Юрий Милославский" сохранил свое неотъемлемое достоинство".
Кстати сказать, Вальтер Скотт, познакомившийся с романом Загоскина в
английском переводе, прислал ему письмо, в котором также высказывал свое
восхищение "Юрием Милославским".
Известный журналист Н. И. Греч в своих воспоминаниях писал о "Юрии
Милославском": "Его читали везде, и в гостиных, и в мастерских, в кругах
простолюдинов, и при высочайшем дворе"...
