Ему вспало на мысль пере-смотреть старинные бумаги, со времени еще деда Майорова уложенные в крепкий дубовый сундуч и хранившиеся у ста-рика под кроватью, по смерти же..
Поэт говорит: &n..
Поскольку я уже успел докурить свою "Сикисима" и даже выбросил окурок, опасаться мне было нечего, и я спокойно раскрыл конспекты...
По этому случаю мы сделали в Твери дневку - и высаженный здесь товарищ наш приехал к нам на постоялый двор в дрожках, запряженных парою лошадей, и пригласил нас всех от имени своего отца на вечер. Этот товарищ был из тех, которые подавали надежду сделаться щеголями и франтами, - и два часа времени, проведенные им в разлуке с нами в доме своего отца, безмерно подвинули в нем вперед эту наклонность. Он звал нас приветливо, но с заметною небрежностью, и говорил с нами не слезая с дрожек, на которых сидел в щеголеватом новом платье, с тросточкою в руках, - тогда как мы толпились вокруг него все запыленные и в истасканных дорожных куртках. Он наслаждался своим превосходством и без церемонии сказал нам: - Только, приглашая вас к себе в дом, я надеюсь, что вы понимаете, что вам надо будет привести себя в порядок и хорошенько приодеться, а не валить толпою как попало; у нас будут гости и будут танцевать: вот я для этого даже сейчас и еду купить себе и сестре перчатки. Советую всем вам, кто хочет танцевать, тоже запастись хорошими перчатками, - иначе нельзя. - Боже мой! как это хорошо: будут танцевать! - И у него есть сестра! - Да одна ли сестра - верно, будет и еще много дам! - воскликнули разом несколько голов после того, как товарищ покатил, обдав нас целым облаком пыли, - и все мы кинулись к своим узелкам, в которых был увязан наш штатский гардероб, построенный военным портным. Восторг был всеобщий, но непродолжительный, потому что один из товарищей, имевший в задатке червя самолюбия, объявил, что он не пойдет, потому что Волосатин приглашал нас очень обидным тоном. Тон! мы, недавние бесцеремонные товарищи, вырывавшие недавно из рук друг у друга кусок пирога или булки и не стыдившиеся выпрашивать один у другого самых ничтожных мелочей, - уж теперь разбирали тон! Да и как еще разбирали? хоть бы какому записному дипломату или светскому критику. Вот свет! вот его первое наитие, неизвестно откуда забравшееся в нашу телегу, и тут же рядом несостоятельность его законов перед шепотом жгучих сил доброй молодости. - Да, - заговорили мы, - мы все согласны, Волосатин скотинка: он очень форсит, обидел нас, но все-таки он наш товарищ, и мы дурно сделаем, если пренебрежем его приглашением. Он один виноват; а мы, если не пойдем, - мы покажем, что и мы сами невежи и не знаем, как должно, светских приличий. Приняв приглашение, надо идти. - Мы оскорбим его отца, который нас звал и который, может быть, очень заслуженный человек. - Какой черт "заслуженный"! просто какой-нибудь приказный. - Но мы теперь и сами пр... То есть мы все теперь статские, - отвечали мы со вздохом. - И, наконец, он говорил, там есть у него сестра, а разве можно оказать невежливость женщине.
