«Детские годы»

Загрузить книгу на мобильный телефон.

Пользуясь полною свободою ходить куда хотим, мы, разумеется,
сейчас же отправились на указанный нам постоялый двор, который был где-то в
Гончарной улице, - и там, под темными навесами сараев этого двора, мы
дружески познакомились с извозчиками, с которыми должны были ехать.
Тут я должен сказать, что я, к величайшему моему удовольствию,
освободился от лифляндской группы, в которую был сначала записан, - и
переписался в группу киевскую, потому что матушка, в ответ на мое письмо об
исключении меня из корпуса, уведомила меня, что мне в Лифляндию ехать
незачем, потому что там она не надеется найти для меня никакого дела, а что
она немедленно же пользуется удобным случаем переехать в Киев, где один
родственник моего отца занимал тогда довольно видную штатскую должность, -
и мать надеялась, что он не откажется дать мне какое-нибудь место по
гражданской службе.
Это было для меня чрезвычайно радостное известие; во-первых, я
перестал завидовать нашим товарищам, которые ехали в славянском собратстве,
между тем как я должен был тянуться с немцами; потом, вместо мызной мазанки
в серой Лифляндии, я стремился к "червонной Украйне", под тень ее тополей и
черешен, к ее барвинкам, к Днепру, к святыням Киева, под свод пещер, где
опочили Антоний, Нестор и Никола-князь, сбросивший венец и в рубище
стоявший у ворот Печерской лавры....
О боже, каким неописанным восторгом была полна душа моя при одной
мысли, что я все это увижу! Я потерял всякое самообладание - и, точно
опьянев от восторга, почти не обращал внимания на все, что вокруг меня
происходило. Помню только, как мы с участливостью осматривали большие,
крытые троечные телеги, в которых нам надлежало ехать; садились в них,
вылезали и снова садились; делили между собою места; осматривали лошадей,
ценили их, определяли их достоинство, силу и характер; потом отправились с
своими будущими возницами в какой-то грязненький трактир, где пили чай и
водку. На этот раз нас угощали мужики, и мы все пили, - даже те, кто
никогда не брал в рот капли вина, должны были выпить по две или по три
полурюмки сладкой водки.
Через час мы все были пьяны, и не знавшие что с нами делать мужики
запрягли парою одну из своих крытых телег, упаковали нас туда как умели и
отвезли в корпус.
Мы этому нимало не противились; мы уже освоились с своим безначальным
положением и привыкли считать себя вольными казаками, над которыми нет
старшего. А потому нас нимало не пугала мысль, что мы явимся в корпус в
таком развращенном и омерзительном виде. Мы ехали, распевая с присвистом
военные песни и дрянные романсы, обнимались, барахтались, кривлялись,
делали ручки проезжавшим дамам и вообще вели себя как настоящие пьяницы.