Ивана Алексеевича сестра городничего, девица зрелых лет, с лицом несколько уже поблекшим, но с юной душою и сердцем отменно ро мантическим: одна она выписывала и..
- Но зато ваш храбрый Коултер - сам целая батарея. Теперь нельзя уже было не почувствовать иронии. Это разозлило..
Вот вышли молча и дрожим, Но оправляемся мы скоро И с чувством роли говорим, Украдкой глядя на суфлера. И говорим мы о добре, О жизни честн..
Он сел феодалом в своем старом, как каравай расплывшемся доме, реставрировал опять старые отцовские и дедовские порядки: завел соколиные и псовые охоты с крепостными псарями, сокольничными, стремянными и доезжачими, которые все вместе составляли одну разбойничью ватагу, не знавшую ни стыда, ни совести, ни удержа и не уважавшую никакого закона, кроме прихоти своего полудикого владыки. С этой сволочью вновь возвратившийся цивилизованный боярин совершал похождения, невероятные до сказочности. Потравы и вытаптыванье соседних далей; произвольный сбор дани с купцов, проезжавших через мосты, устроенные в его владениях; ограбление ярмарочных обозов; умыканье и растление девиц - все это были только невинные шутки, которыми потешался боярин. Инстинкты его достигали размеров гораздо страшнейших: он ездил с своими охотниками как настоящий разбойничий атаман; брал ради потехи гумна и села; ходил в атаку на маленькие беззащитные города, брал в плен капитан-исправников и брил попов и дьяков. Но был положен предел и дебоширствам Плодомасова, и притом положен был этот предел самым неожиданным образом. Кочуя с своею опричниною по далеким селам и поселкам, Никита Плодомасов осенью в 1748 году заехал случайно в село Закромы. Это удаленное от Плодомасовки село Закромы было даже не село, а просто деревушка дворов в двадцать. Она отстояла от имения Плодомасова с лишком на двести верст, и по причине этой отдаленности до сих пор скрывалась и от плодомасовского внимания и от его нападений; а принадлежали Закромы отставному петровскому потешному Андрею Байцурову. Здесь, в скромном домике закромского помещика, Никита Плодомасов увидел пятнадцатилетнюю дочь Байцурова Марфу Андрееву и, имея в то время уже пятьдесят один год от роду, страстно влюбился в этого ребенка и на второй же день своего посещения сделал ее родителям декларацию. Об отказе или хотя бы о малейшей нерешительности в ответе со стороны этих бедных дворян Плодомасов и не помышлял. Было бы несправедливо сказать, что, по его мнению, он делал мелким сошкам Байцуровым слишком большую честь своим предложением: он - гораздо проще - вовсе и не думал о том, как могут быть приняты его желания. Он знал только одно, что желания его должны быть исполнены, и потому даже вовсе и не чинился в заявлении своих требований. - Мне одинокая жизнь с подлыми женщинами уже наконец того и прискучила, - сказал он старикам Байцуровым, - и я в намерении себя от нее воздержать с вашею дочерью, которая мне видом и нравом весьма понравилась.> Слова эти Плодомасов сказал Байцуровым в первый же день своего посещения, за ужином, за которым дочь их, о которой шло дело, не присутствовала. Сколь было бесцеремонно это предложение, столь же бесцеремонен был и последовавший на него ответ.
... Так как, читатели, мы решительно не верим существованию не
только весны или лета, но даже и зимы в Петербурге, но круглый год видим в
нем одну продолжительную, мрачную, холодную, сырую, грязную и нездоровую
осень, - то это доказательство скептиков, против воли нашей, имело для нас
свою сторону очевидности. В самом деле, если деревья, без весны и лета, но в
осеннюю слякоть могут одеваться зеленью, а розы распускаться пышным цветом,
- то почему же иному языку не гордиться несколькими великими созданиями
поэзии, в то же время совсем не имея литературы?.. Конечно, сравнение не
всегда доказательство, и все это, может быть, только парадокс, но парадокс,
надо сознаться, очень ловкий, так что его легко принять и за истину. Но
теперь вопрос этот решается просто и удовлетворительно: второй том "Ста
русских литераторов" неоспоримо убедит всякого в существовании... русских
типографий... русской литературы, хотели мы сказать... {4}
В самом деле, подумайте о деле посерьезнее, поосновательнее, и ваш
скептицизм исчезнет перед толстою книжищею "Ста", как исчезает туман перед
восходом солнечным. _Сто литераторов_, сто современных, живых еще (т. е.
здравствующих) литераторов, - шутка ли это!.. Двадцать из них уже предстали
пред российскую публику {5}, каждый с повестью или каким-нибудь рассказом, а
при них с картинкою, портретом собственной особы и еще с факсимилем, - так
что, по остроумному выражению одного из двадцати, публика может видеть и
голову "сочинителя", и то, что есть лучшего в ней, то есть "мозги", как
остроумно выражается тот же "один из двадцати" {6}. Говорят, что по почерку
можно заключать о характере человека: следовательно, в отношении к
писателям, публика и с этой стороны удовлетворена толстым альманахом г.
Смирдина: по собственноручной подписи своих знаменитых имен гг. Зотовым,
Масальским и Веревкиным она может судить и о личных характерах сих знатных
"сочинителей". Итак, посмотрите, какая богатая литература: вот уже ничего не
видя - двадцать литераторов услаждают наш вкус и зрение своими
произведениями и своими портретами, и мы готовимся увидеться еще с целыми
восемьюдесятью персонами в этом роде...
