Люди, житье-бытье которых составит предмет этого рассказа, суть жители старгородской соборной поповки. Это - протоиерей Савелий Туберозов, священник Захария Бенефактов и дьякон Ахилла Десницын. Годы ранней молодости этих людей, так же как и пора их детства, нас не касаются. А чтобы видеть перед собою эти лица в той поре, в которой читателю приходится представлять их своему воображению, он должен рисовать себе главу старогородского духовенства, протоиерея Савелия Туберозова, мужем уже пережившим за шестой десяток жизни. Отец Туберозов высок ростом и тучен, но еще очень бодр и подвижен. В таком же состоянии и душевные его силы: при первом на него взгляде видно, что он сохранил весь пыл сердца и всю энергию молодости. Голова его отлично красива: ее даже позволительно считать образцом мужественной красоты. Волосы Туберозова густы, как грива матерого льва, и белы, как кудри Фидиева Зевса. Они художественно поднимаются могучим чубом над его высоким лбом и тремя крупными волнами падают назад, не достигая плеч. В длинной раздвоенной бороде отца протопопа и в его небольших усах, соединяющихся с бородой у углов рта, мелькает еще несколько черных волос, придающих ей вид серебра, отделанного чернью. Брови же отца протопопа совсем черны и круто заломанными латинскими S-ами сдвигаются у основания его довольно большого и довольно толстого носа. Глаза у него коричневые, большие, смелые и ясные. Они всю жизнь свою не теряли способности освещаться присутствием разума; в них же близкие люди видали и блеск радостного восторга, и туманы скорби, и слезы умиления; в них же сверкал порою и огонь негодования, и они бросали искры гнева - гнева не суетного, не сварливого, не мелкого, а гнева большого человека. В эти глаза глядела прямая и честная душа протопопа Савелия, которую он, в своем христианском уповании, верил быти бессмертною. Захария Бенефактов, второй иерей Старгородского собора, совсем в другом роде. Вся его личность есть воплощенная кротость и смирение. Соответственно тому, сколь мало желает заявлять себя кроткий дух его, столь же мало занимает места и его крошечное тело и как бы старается не отяготить собою землю. Он мал, худ, тщедушен и лыс. Две маленькие букольки серо-желтеньких волосинок у него развеваются только над ушами. Косы у него нет никакой. Последние остатки ее исчезли уже давно, да и то была коса столь мизерная, что дьякон Ахилла иначе ее не называл, как мышиный хвостик. Вместо бороды у отца Захарии точно приклеен кусочек губочки. Ручки у него детские, и он их постоянно скрывает и прячет в кармашки своего подрясника. Ножки у него слабые, тоненькие, что называется соломенные, и сам он весь точно сплетен из соломки.
... Даже, поверите ли, что те люди, которых мы считали
беспристрастнейшими в свете, завидуют успеху (т. е. я разумею: расходу)
"Звезды" и хотят ее зубами стянуть с светского горизонта; но мы смеемся, а
она продается. Сказывают, туча рецензий готова рассыпаться на меня за
обозрение и в Москве и в Литере, но я буду отвечать только на дельные, на
глупости же - молчать: у меня нет мелких для убогих умом. Цензура в этот
раз натешилась над нами и над Вами, как Вы и видели по непомещенным пьесам.
Из Пушкина запрещено 4 пьесы, из других - несть числа, зато сам князь
Глаголь доволен невинностию новорожденной; в этот раз, однако ж, хоть мы не
поместили виршей Хвостова, зато уступили приличиям, местами напускали
ряпушки в стерляжий садок свой. [A propos de Khwostoff: се matin au palais
il m'a recite une epigramme (dite anonyme, mais palpablemeut de lui) lancee
contre moi, en voici le resultat; il etait im peu difficile de retenir les
vers. [Кстати о Хвостове: нынче утром во дворце он прочел мне эпиграмму
(якобы анонимную, но, несомненно, ему принадлежащую), направленную против
меня; вот ее выводы; было трудновато запомнить стихи (фр.).] Бестужев весь
Парнас ос<в>етил, он увидел даже Сафу (возрадуйся, Сушков), а графских
моряков, точно как Крылова "Любопытный", и не приметил. Comment cela vous
plait? C'est une perle pour notre Doyen Dmitrieff; c'est un trait impayable
pour la biographie de metroman. [Как это вам нравится? Это жемчужина для
нашего старейшины Дмитриева; это уморительная черта для биографии метромана
(Фр.).] (Примеч. автора.)] Так прокрался туда бессмысленный Родзянка и
добрый, но хромающий и стихами Норов, Влад. Измайлов с баснею, которая,
конечно, не попадет в историю, и еще кой-кто из заштатных стихотворцев.
Поблагодарите почтеннейшего Ивана Ивановича за его басенки, они всем очень
нравятся и вообще они так хороши, что многим безымянность автора прозрачна,
и мой башмак тебе не в пору служит лозунгом соединения. Ваш молоток и
гвоздь оборотился уже пословицей, хотя и не давным-давно, по крайней мере
надолго, покуда существуют молотки; но как дело уже в шляпе, то я, право,
тоскуя все об одном и давая волю рукам, боюсь Вам наскучить и потому
обращаюсь к другому...
