Скрестить, упереть в бока, опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе..
Гегелева апофтегма **** достигает своей истинной формы и принимает такой вид: логическое эвольвирует ***** в природу, а приро..
Мы все переглянулись, однако ж засмеятьсяникто не посмел. Алексей Степаныч плюнул ему в глаза и крикнул: "Наколени!" Ну, в семинарии у..
-- Здравствуй, дворянка! -- крикнул Лука Никонович, осадив вожжами свою лошадь. -- Брат, здравствуй! -- радостно ответила молодая женщина и, подойдя к дрожкам, поцеловала его в губы. -- Что твой милый барин -- дома? -- Дома, вчера приехал и завтра опять собирается. Господи, что это за служба такая: почти не видимся. -- Лучше, не скоро друг другу наскучите. -- Садитесь-ка, я довезу тебя. Ульяна Никоновна прыгнула к брату на бегунцы, взяла у девочки ребенка, и они поехали. -- Нельзя, матушка: надо служить обществу, -- говорил ей, едучи, Лука Никонович. -- Отпираться от такой службы стыд зазрит. У подъезда низенького, крытого соломой дома их встретил молодой человек с симпатичною наружностью. -- Здравствуйте, господин Звягин! -- приветствовал его Лука Никонович. -- Газет привез? -- Привез, брат, тебе и газет и новостей со всех волостей. Хозяйка и гость сели у крылечка. -- Командирша наша тебе кланяется. -- Мерева приехала? -- Приехала, брат. -- Всех там видела? -- с лестной гримасой спросил Звягин. -- Всех: и князей, и королей, и министров: всех,говорит, видела. Году, говорит, не пройдет, крестьяне опять наши будут. -- Не будут ли еще их брату денег раздавать за убытки? -- Нет, этого, должно, не надеется: денег у меня опять просила. ``Ты, говорит, Лука Никонович, мужикам даешь, а мне дать не хочешь``. -- ``Мужики, говорю, ваше превосходительство, деньгу в дело обращают, а вам на что она?`` -- ``Видишь, говорит, я внучку снаряжаю``. -- ``Ну, говорю, это, сударыня, кабы за ровню, точно что помочь надо; а такой, говорю, почтенный жених этакую невесту и без всего должен взять да на ручках носить и пыль обдувать``. -- Уж и правда! -- вмешалась Ульяна Никоновна. -- И все тут? -- К Александру Тихонычу дочка вчерашнего числа приехала из Петербурга. С мужем, говорят, совсем решилась: просит отца в монастыре келейку ей поставить и там будет жить белицей. -- Это та, что за доктором-то была? -- спросила Ульяна Никоновна и, получив утвердительный ответ, добавила: -- о Господи! уж когда же это она у них уходится? -- А вот теперь уходится. И мне, брат ты мой, радость. Представление мое разрешено: получил депешу, что представление головы разрешено во всех частях. -- Теперь, значит, и пожарная команда, и ремесленная школка, и больница, все у тебя закипит. -- Закипит, брат. Первое дело подберу сирот, да в школу, чтобы не пропадали, а потом в Москву. -- Чего это? -- Секретаря себе из студентов хочу взять в думу. Пятьсот рублей своих дам, пятьсот соберу, да чтобы человек был. Возьми жалованье и живи честно. -- А над новым любишь еще подтрунивать. -- Да над чем новым! Вон Бахарева зять стальных плугов завез мужикам, -- известно и надо смеяться. А хорошего, ученого человека привезть, заплатить ему хорошо, да тогда и работу с него спрашивать -- смеху нет никакого. -- У меня тоже есть чем похвалиться: Боровковская волость составила приговор, чтобы больше уже не сечься. -- Ну, вот видишь! Я говорил, сами надумаются. Так-то, матушка сестрица: вот и пойдет у нас город городом. Чего доброго, нате вам, еще и театр заведем. Знай наших! -- Заведи, заведи, а наедет на тебя какой-нибудь писака, да так тебя отделает, что все твои восторги разлетятся, -- шутил Звягин. -- Ну как же, важное блюдо на лопате твой писатель. Знаем мы их -- теплые тоже ребята; ругай других больше, подумают, сам, мол, должно, всех умней. Нет, брат, нас с дороги этими сочинениями-то не сшибешь. Им тамсочиняй да сочиняй, а тут что устроил, так то и лучше того, чем не было ничего. Я, знаешь, урывал время, все читал, а нонче ничего не хочу читать -- осерчал. -- Сердит уж ты очень бываешь, Лука Никонович! -- Я, брат, точно, сердит. Сердит я раз потому, что мне дохнуть некогда, а людям все пустяки на уме; а то тоже я терпеть не могу, как кто не дело говорит. Мутоврят народ тот туда, тот сюда, а сами, ей-право, великое слово тебе говорю, дороги никуда не знают, без нашего брата не найдут ее никогда. Все будут кружиться, и все сесть будет некуда.
... Стены, окна мастерской, палитра, мебели были испещрены точно такими же очерками... других картин не было. Наши изыскания были прерваны разговором в ближней комнате, сперва тихим, но потом мало-помалу возвышавшимся...
— Ах, не говорите, матушка, — повторял один женский голос, рыдая, — я, я убила его!..
— Полно, полно! Что с тобой? — отвечал другой, женский же голос. — Что ты на себя клеплешь! Полно, полно горевать. Еще молода, мать моя, — другого мужа найдешь.
— Нет, не нажить мне моего Данила Петровича!
— Полно, говорят тебе, слезами не поможешь, да я что правду сказать: счастлива, что ли, ты с ним была? В довольстве, что ли? Что в нем пути-то было?..
Вдова не слушала, а только, повторяла свое:
— Я убила его; он сам говорил, сердечный: ты убьешь меня... Я точно убила его!..
А та отвечала:
— Полно на себя клепать! он просто занемог, да и умер...
Эта сцена продолжалась довольно долго: жалобы с одной стороны, утешения с другой; наконец последние превозмогли; казалось, рассуждения собеседницы утешили вдову, по крайней мере она успокоилась. Мой товарищ хотел наведаться к ней; но дверь отворилась, и от вдовы вышла женщина пожилых лет, в крепко накрахмаленном чепце, с веселым и добродушным видом.
— Ах, это ты, куманек! Добро пожаловать; а что, ты к ней, что ли? Ну, уж лучше не ходи, — пусть ее наплачется досыта; авось-либо, Бог милостив, поплачет, поплачет, да и перестанет; а денька через два-три как рукой снимет. Помоги-ка мне лучше отдать последний долг покойному. Сердечный! Сердечный! — прибавила она, посмотря на бледное, искаженное страданиями лицо молодого художника. — Не умел жить на сем свете. А это кто, батюшка? — продолжала она, взглянув на меня с любопытною улыбкою, которая не мешала ей отирать слезы...
