"Не знаю". У него заблестели глаза. "Если ты не знаешь, что это, значит это - джаз". Потом с его ртом произошло что-т..
лист, конечно, интеллектуальный писатель, конечно, умственные сокровища, которые лежат в его романах, имеют самое большое значение; но он имеет силу остановиться на такой гран..
Называл он меня просто Хватай-Глотай, хотя подобная фамильярность разрешалась лишь членам нашего семейства и была запрещена в..
В трактовом селе Отраде, на постоялом дворе, ослоненном со всех сторон покрытыми соломою сараями, было еще совсем темно. В этой темноте никак нельзя было отличить стоящего здесь господского тарантаса от окружающих его телег тяжелого троечного обоза. А около тарантаса уж ворочается какое-то существо, при этом что-то бурчит себе под нос и о чем-то вздыхает. Существо это кряхтит потому, что оно уже старо и что оно не в силах нынче приподнять на дугу укладистый казанский тарантас с тою же молодецкою удалью, с которою оно поднимало его двадцать лет назад, увозя с своим барином соседнюю барышню. Повертевшись у тарантаса, существо подошло к окошечку постоялой горницы и слегка постучалось в раму. На стук едва слышно отозвался старческий голос, а вслед за тем нижняя половина маленького окошечка приподнялась, и в ней показалась маленькая седая голова с сбившеюся на сторону повязкой. -- Что, Никитушка? -- спросила старушка. -- Пора, Марина Абрамовна. -- Пора? -- Да холодком-то полегче отъедем. -- Ну, пора так пора. -- Буди барышень-то. Я уж подмазал, закладать стану. Никитушка опять пошел к тарантасу, разобрал лежавший на козлах пук вожжей и исчез под темным сараем, где пофыркивали отдохнувшие лошадки. Через полчаса тарантас, запряженный тройкою рослых барских лошадей, стоял у утлого крылечка. В горнице было по-прежнему темно, и на крыльце никто не показывался. Никитушка нередко позевывал, покрещивал рот и с привычною кучерскою терпеливостью смотрел на троечников, засуетившихся около своих возов. Наконец на высоком пороге двери показалась стройная девушка, покрытая большим шейным платком, который плотно охватывал ее молодую головку, перекрещивался на свежей груди и крепким узлом был завязан сзади. В руках у девушки был дорожный мешок и две подушки в ситцевых наволочках. -- Здравствуй, Никита, -- приветливо сказала девушка, пронося в дверь свою ношу. -- Здравствуйте, барышня, -- отвечал седой Никитушка. -- Что это вы сами-то таскаете? -- Да так, это ведь легкое. -- Дайте, матушка, я уложу. И Никитушка, соскочив с козел, принял из рук барышни дорожный мешок и подушки. -- Какое утро хорошее! -- проговорила девушка, глядя на покрывавшееся бледным утренним светом небо и загораживая ручкою зевающий ротик. -- День, матушка Евгения Петровна, жаркий будет! Оводье проклятое доймет совсем. -- То-то ты нас и поднял так рано. -- Да как же, матушка! Раз, что жар, а другое дело, последняя станция до губерни-то. Близко, близко, а ведь сорок верст еще. Спознишься выехать, будет ни два ни полтора.
