... Я не только не считал потерянным
время, проведенное во сне, но, на против, жалел часов, отнятых у сна для
жизни наяву. Но, конечно, во сне я искал жизни, т. е. сновидений. Еще
мальчиком я привык считать ночь без сновидений тяжелым лишением. Если мне
случалось проснуться, не помня своего сна, я чувствовал себя несчастным.
Тогда весь день, дома и в школе, я мучительно напрягал память, пока в ее
глухом углу не находил осколка позабытых картин и, при новом усилии, вдруг
не обретал всей яркости недавней сонной жизни. Я жадно углублялся в этот
воскресший мир и восстанавливал все его малейшие подробности. Таким
воспитанием своей памяти я достиг того, что уже не забывал своих сновидений
никогда. Я ждал ночи и сна, как часа желанного свидания.
Особенно я любил кошмары за потрясающую силу их впечатлений. Я развил в
себе способность вызывать их искусственно. Стоило мне только уснуть, положив
голову ниже, чем тело, чтобы кошмар почти тотчас сдавливал меня своими
сладко-мучительными когтями. Я просыпался от невыразимого томления,
задыхаясь, но едва вдохнув свежего воздуха, спешил опять упасть туда, на
черное дно, в ужас и содрогание. Чудовищные лики выступали вокруг из мглы,
обезьяноподобный дьяволы вступали в бой между собой и вдруг с воплем
кидались на меня, опрокидывали, душили; в висках стучало, было больно и
страшно, но так несказанно, что я был счастлив.
Но еще более любил я, с ранних лет, те состояния во сне, когда знаешь,
что спишь. Я тогда же постиг, какую великую свободу духа дают они. Их я не
умел вызывать по воле. Во сне я вдруг словно получал электрический удар и
сразу узнавал, что мир теперь в моей власти. Я шел тогда по дорогам сна, по
его дворцам и долинам, куда хотел. При усилии воли, я мог увидеть себя в той
обстановке, какая мне нравилась, мог ввести в свой сон всех, о ком мечтал. В
первом детстве я пользовался этими мгновениями, чтобы дурачиться над людьми,
проделывать всевозможные шалости. Но с годами я перешел к иным, более
заветным радостям: я насиловал женщин, я совершал убийства и стал палачом...