- И там живет Бог со своими святыми? - Дочь должника. Голь перекатная. Так что там насчет моей вдовы? - поинтересовался Уилл у Энн...
Скрестить, упереть в бока, опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе..
"К тому все и шло", -- подумали оба. Для Блена это была единственная возможность прояснить ситуацию, а для Гредзинс..
В рассказе Н.Лескова "Загон" перед нами предстает символическая картина обособившейся от остального мира России: "...темный загон, окруженный стеною, в которой кое-где пробивались трещинки, и через них в сплошную тьму сквозили к нам слабые лучи света". Пролог к рассказу открыто оценочен и определяет основной тон повествования в целом. Несмотря на кажущуюся фрагментарность рассказа-обозрения, все части его крепко сцементированы этой заявленной в прологе "руководящей идеей": Россия, отчужденная от западной культуры, от широкого общения с внешним миром, неизбежно превращается в Загон. Обозревая несколько десятилетий русской истории, автор высвечивает самые темные отделения этого Загона. Анекдотические ситуации, по свидетельству самого Лескова, "списанные с натуры", не просто иллюстрируют российскую историю: она воплощена в этих трагических анекдотах. В безурядице русской жизни Лесков видит определенные закономерности. Замеченное автором "тяготение к желудю и корыту" испытывает не только замордованное крестьянство. В известном смысле ему не чужды и "просвещенный" монарх, и его министры, и, уж конечно, сами помещики. Власть не заинтересована в просвещении народа. Доведенного до скотоподобного состояния, его легче подчинить любому произволу. Забота о крестьянах выглядит поэтому как "ересь", "вредный пример", как причуда сумасшедшего. Мракобесие оказывается здесь идеологически оправданным: лакейская печать с готовностью идет навстречу интересам верхов, формируя "общественное мнение" в заданном направлении. И оказывается, в условиях Загона можно не только обелить любой позорный факт его жизнеустройства, но и придать ему некий ореол. В брошюре о пользе сажи, оседающей на стенах курных крестьянских изб, не только прославляются ее "чудодейственные" свойства, с ее наличием связываются "патриотические" мечтания: "...сажа наша прямо приравнивалась к ревеню и калганному корню, с которыми она станет соперничать, а потом убьет их и сделается славой России во всем мире". Лесковская сатира оказывается в прямом родстве с щедринской: чего бы ни коснулся автор в "Загоне", на всем лежит печать "глуповства". Краткое отрезвление после позорного провала в Крымской войне ("интервал") вновь сменяется стихией национализма и мракобесия. Одна за другой возникают и исчезают зловещие фигуры "обрусителей" и политических авантюристов у царского трона. Уроки истории ничему не научили Загон, и его апофеозом недаром становится альянс "петербургских генеральш" с новоявленным "пророком" Мифимкой. Финал этот явно предвещает грядущую "распутинщину", а сам рассказ буквально пронизан ощущением тупика, близкой катастрофы и неизбежного возмездия. В "Зимнем дне" тема всеобщего морального разложения, остро поставленная в "Загоне", оказывается "сконцентрирована до такой степени", что, по мнению критики, все написанное "бросается в голову". В этом рассказе подробно воспроизведены разговоры, возникающие в течение одного только зимнего дня в некой дворянской семье, члены которой составляют как бы модель современного Лескову петербургского общества (брат хозяйки — генерал "с ученым значком", ее старший сын — чиновник, успешно делающий карьеру, младший сын — студент университета, племянница Лидия — курсистка, братья Лидии — блестящие офицеры). Воспользовавшись словами одной из беседующих дам, можно сказать, что в этой семье царит "хаос", так как там "все друг другу не нравятся". Действительно, между ее членами видна страшная разобщенность, каждый идет своей дорогой, и дороги эти чаще всего ведут в противоположные стороны. Единственным объединяющим началом становится сомнительное metior ("ремесло"), понятие, как выясняется, обозначающее шантаж, доносительство и всевозможные интриги. В разговорах, которые они ведут, персонажи невольно саморазоблачаются и разоблачают друг друга (поэтому так скупы комментарии повествователя). Обнаруживается, что все (кроме Лидии и богача Луки, остающегося "за кадром") уже не способны различать добро и зло, настолько спутаны, извращены их нравственные представления. Поэтому границы между "грехом" и преступлением оказываются необычайно зыбкими, их легко нарушить. Частные разговоры в частном доме приобретают в "Зимнем дне" значение грандиозного художественного обобщения: картина современной автору общественной жизни, отраженной в сознании героев рассказа, предстает в своей вопиющей обнаженности, демонстрируя предельную бездуховность и разобщенность людей. Время не только не обесценило значение ярких и мудрых книг Лескова, а, напротив, высветило их глубины. На расстоянии длиной в столетие яснее становится "гармонически-целостное сочетание" художества и мысли, той самой, в которой так долго отказывали Лескову. И творческое наследие классика становится все необходимее нам, современникам нового века.
Тем временем:
... Поплетешься туда на следующее лето — взгля-
нуть, живы ли, мол, в том леску мои грустные думы, которые я поселил в нем в прошлом году,— смотришь, а уж на месте болотца с беззаботными утками стоит новенький форменный домик с резным крылечком, на котором меланхолически восседает какой-нибудь отставной ветеран, из-под густых и седых усов которого узорчатыми струйками вылетает столь далеко пахнущий дым махорки. Дремучий лес посторонился от домика во все четыре стороны, и на образовавшейся от этого поляне пасется на длинной веревке корова, греется большая собака,— в расчищенном и сделавшемся похожим на пруд болоте ворочаются домашние утки и гуси. Тут же стоит заботливой рукою причесанная копенка сена с распростертым около нее здоровым мужиком в ситцевой рубахе, в суконной жилетке, по которой развешана бронзовая часовая цепочка, и в больших сапогах, роскошно смазанных дегтем. Затем над домиком витали тишина и дрема, изредка прогоняемые налетевшим из лесу ветерком...
Смотря на такую картину, в каждом штрихе которой виднелись одиночество и беспомощность, никак нельзя было отгадать причины, смогшей привлечь сюда человека па постоянное житье.
— Помогай бог, служба! — начинается разговор, имеющий целью выпытать от солдата, как он сюда попал, что делает, чем живет и проч. и проч.
— А-а? — радостно отзывается солдат живому голосу.— Милости просим,— и при этом приглашении он предупредительно спешит очистить редкому гостю место на только что отструганной лавочке.
— Что это вы, старина, словно медведь какой, в такую глушь забрались? Или по деревням-то мест нет?
Солдат весело шевелит усами, приветствуя слово, сравнившее его с медведем,— и пошла история.
Начинается в это время на тихом крылечке нескончаемый разговор про тридцатилетнюю службу...
