Чтo былo бы здecь, ecли бы в пoлoвoдьe Дoнeц нe yнocил cвoим тeчeниeм вceгo этoгo "зoлoтa" вмecтe c oбвaлившимиcя бepeгaми кpyчи! Пocpeдинe пycтoши был вpыт кpeпкий cтoлб...
Ты вся - воплощенный испуг, Ты вся - вековая истома! Тот сердца в груди не носил, Кто слез над тобою не лил! 4 Однако же р..
й степени; ближайшие степени понимают друг друга, отдаленные не понимают; мы нашими знаниями и действиями должны бы развить это чувство, но мы не замечаем его в чаду внешних пр..
Сюжеты классических произведений, вызвавших в свое время сенсацию, а иногда и равнодушие современников, не умирают, ибо в них есть нечто такое, что тревожит человека другой эпохи. Критик и литературовед Лев Аннинский, написавший книгу “Лесковское ожерелье”, посвятил вторую главу целиком судьбе очерка Н. С. Лескова “Леди Макбет Мценского уезда”. Глава интересна именно тем, что ставит проблему движения какого-то художественного текста в эпохах, разных точек зрения на один и тот же сюжет, новых интерпретаций. Прав критик, считающий, что судьба любой известной книги интересна сама по себе, но не менее интересны и мы, читающие текст сообразно со своим временем, со своими духовными запросами, со своим опытом. Солидаризируясь с Толстым, Л. Аннинский убежден, что Н. С. Лесков — писатель будущего и то, что для Толстого было “будущим”, для нас давно настоящее, и в этом настоящем есть волнующий сюжет современного искусства о Катерине Измайловой. В 1865 году русский читатель познакомился с трагической историей лесковской героини и, может быть, посчитал ее нетипичной для России, случайной, тем более что в названии указание на шекспировскую реалию, а может быть, сам сюжет показался достойным уголовной хроники, а не беллетристики, тяготеющей к обобщениям. Русская женщина, возведенная на пьедестал Пушкиным, Тургеневым, Некрасовым, и вдруг... убийца. 1930 год стал переломным в судьбе лесковского текста. Дмитрий Шостакович написал по мотивам очерка оперу “Катерина Измайлова”, в которой соединились “сатира”, гротеск, бытовая характерность и пафос с иронией”. За музыкальной концепцией целого слушатель прочитывал и этическую мысль композитора, который не заостряет внимание на злодействах героини, а, напротив, идет как бы вразрез с поэтическим образом русской женщины в культуре (литературе, музыке, живописи) XIX века — женщины — страстотерпицы и терпеливицы, и музыкальными средствами рисует натуру бунтующую, своевольную, горячую. Жестока, нахраписта, воинственна у Шостаковича толпа. Шостакович откровенно идеализирует героиню? И да и нет. Толпа у Шостаковича — та темная сила, из которой произошла сама героиня, и темный инстинкт, злоба, месть толпы Катерине и Сергею созвучны преступлениям любовников. Бушующий в опере музыкальный огонь передает мне, человеку 90-х годов XX века, и суть революционных событий в России 20—30-х годов, и суть любой эпохи, когда человек и общество забывают Бога. За такое новаторское прочтение классики Шостакович был наказан: в 1936 году появилась статья “Сумбур вместо музыки”. Кто-то, видно, “раскусил” оперу и за ее причудливой поэтикой угадал “досье” на революционную новь. В 1931 году режиссер МХАТа Алексей Дикий задумал сделать из “Леди Макбет” “нечто жизнерадостное, сочное, густое, реально-ощутимое, национально-определенное”. Дикому нужна была не шекспировская злодейка в русском варианте, а добрая душа, “безбровая, веснушчатая и русоволосая”, но... заблудившаяся в “темном царстве” купцов. Убийство свекра Катериной было изъято вовсе, а убийство мужа трактовалось как самозащита. Кустодиевские иллюстрации к лесковскому тексту сделали свое дело: его красивые, добродушные, толстые купчихи, вальяжно приглашающие разделить радость телесной сытости и духовной неискушенности, конечно, отличались от тонкобровой, слегка демонической сестрицы по имени Катерина Измайлова, но именно они-то и повлияли на стилистику спектакля Дикого... В конце 70-х годов на сцене театра имени Маяковского в роли Катерины Измайловой выступила любимая всеми Наталия Гундарева (режиссер Андрей Гончаров). Еще одна версия лесковской трагедии, но уже московская. Прекрасно пишет об атмосфере 1-го действия Лев Аннинский: “Тяжелая дубо-вость купеческого дома — лестницы, галереи. Ощущение замкнутости, спертости; коричнево-сизый сумрак; только алая рубашка Сергея мелькает в сумраке, да алый атлас одеяла — цвет крови...” На сцене разрывала себе душу Катерина Львовна не от чувства греховности за совершенные злодеяния. Нет, от любви к Сергею, которую он предал там, в остроге. Да, Гундарева играла “невиноватую” и “неоцененную” женскую любовь... Как вдохновенно аплодировали женщины в зале, рыдая над своей, может быть, несостоявшейся бабьей судьбой!” Мне очень понравилось у критика о нас, “заплаканных и гордых”, которые в лице Катерины— Гундаревой отомстили мужьям-изменникам... Андрей Гончаров убежден, что на алтарь любви Катерина Измайлова принесла все, даже собственную жизнь. И хочется задать вопрос: “А чужие жизни не в счет? Почему к ним нет сострадания!” Да, такие интерпретации уводят нас от истинного Лескова с его неприятием звериного, темного, безбожного начала. Илья Глазунов, художник, певец русских мотивов, постарался вовсю, чтобы снять вопрос: “За что убивали православных православные? Почему рука не дрогнула?” Лесковский вопрос. Лесковский мотив. Иконы, лампады, свечи — извечные атрибуты старины. Тонкий профиль Катерины Измайловой на фоне зелено-голубого простора. Нет, это не она, не лесковская героиня... Где бессмертное: “Мне отмщение, и аз воздам?” Кто же нам объяснит загадку русской души до конца?
Тем временем:
... Надо писать "на Эзеле", а то письма нередко посылают "в Оренбург".
3. 1888 г. Июля 23.
23 июля, 88, Аренсбург.
Досточтимый Лев Николаевич.
Покорно Вас благодарю за письмо Ваше от 17 июля которое я получил здесь вчера. Оно мне было и утешением, и радостью, и ободрением. Отправив письмо к Вам, я стал себя укорять, для чего я это сделал? Зачем я позволил себе Вас утруждать просьбою, да еще такою хлопотною? И стал я на себя сердиться ежедневно, и положил в уме, что Вы мне не должны отвечать, потому что просьба моя груба и нахальна. Вы меня утешили, ибо я вижу, что просьба моя не показалась Вам неуместною. Мне ведь не к кому было обратиться с этим вопросом, кроме Вас. Я радуюсь, что Вы здоровы и отдыхаете среди любимых Вами сельских занятий, и я получаю ободрение в Вашем совете работать, не заботясь об угодничестве цензуре. Я от этого много страдаю материально, но еще более от дocaждений редакторских. Эти господа думают, что непременно надо иметь их точки зрения и их заботы... За всем этим маешься, маешься, да и устанешь, и начинаешь сам в себе сомневаться. В Вашем слове я всегда черпаю силу, которая в нем есть и которая мне доступна для усвоения. А потому я глубоко благодарен Вам за Ваше теплое и ласковое письмо. Совестно мне перед девицами, которых Вы понудили сесть ради меня за "Пролог", но чтобы не лицемерить, - не смею от этой помощи отказаться, а реку яко же обычно есть архиереям: "Приемлю, благодарю и ничесо же вопреки глаголю". Справку, думается, можно сделать, легко, если у Вас есть "месяцеслов" Косолапова. Там (помнится) есть оглавление и алфавит. Надо найти "Севастиа", или "Себастия", а потом "мученики иже в Севастии", - тогда сейчас и найдется то, что нужно. Выписочку мне нужно небольшую, но в которой бы содержалась "суть", и притом подлинными словами "Пролога" или "Минеи", потому что я имею такой план, - что мальчик раскольничьей семьи, перешедший в господствующую церковь, - живет с дедушкой, добрым стариком, но дремучим буквоедом, в землянке, на задворках и читает ему о мученицех в Севастии, 12 лет открывает в книге то, что дед "чел, чел да не узрел"...
