(По очерку “Леди Макбет Мценского уезда” ) Не того ждала я, как я шла к венцу. Н. А. Некрасов
Что означает для современного российского читателя словосочетание “Леди Макбет Мценского уезда”? Какая-то претензия на мировую значимость. Любовь и кровь. Шекспировские страсти российской глубинки: горы трупов и фонтаны крови. Можно найти в этом очерке тонкую иронию, пародийный мотив проглядывает в его словесной ткани. У Шекспира все происходит в финале его трагедий, где герои крушат друг друга в капусту, травят, прокалывают друг друга шпагами, душат и каются. У Лескова то же происходит — но сначала, и как-то обыденно, без надрыва и, главное, без раскаяния, цинично и весело. Лесковские герои, в сущности, весьма устойчивые положительные образы отечественной литературы, типичные пореформенные герои. Зиновий Борисыч, “муж Катерины Львовны, человек лет пятидесяти с лишком” — грамотный купец, не пьет, встает в шесть утра, чашка чаю, и за труды праведные. А что же хрипит купец, когда его душат Катерина и Сергей? “ — Что же вы это, варвары?” Кто эти варвары, душегубы? Некрасовский выходец из народа, весельчак-приказчик, грамотей и книжки читает. А еще русская женщина “из бедных”, натура цельная, решительная. “Коня на скаку остановит, / В горящую избу войдет”. А жила она в доме мужа такой жизнью, которую Лесков именует “скука русская”, от нее “весело даже удавиться”. А дальше все как в песне на стихи Аполлона Григорьева: черные кудри, красная рубаха, борода едва пробивается, и кухарка Аксинья, “плетясь за Катериной Львовной, рассказывает: — Всем вор взял, что ростом, что красотой”. Так начинается эта дикая, кровавая африканская страсть. У Лескова все на контрастах. Катерина — хрупкая, тонкая, легкая, молодая — и не красавица, но “по наружности женщина очень приятная”, но какой-то необыкновенной инфернальной силы. Стоило ей толкнуть Сергея в грудь своей изящной ручкой — тот отлетел на два шага. Первым делом Катерина избавилась от своего любопытного свекра. Умер восьмидесятилетний Борис Тимофеевич “так, как умирали у него в амбарах крысы, для которых Катерина Львовна всегда своими собственными руками приготовляла особое кушанье”. Потом настал черед родного мужа, над которым еще и потешились перед убийством: “Катерина засмеялась и страстно поцеловала Сергея при муже”. Катерина душегубствует сама, ее любовник лишь руки держит у жертвы. Муж ее только и успевает сделать, что сказать: “Попа, — тупо простонал Зиновий Борисыч, с омерзением откидываясь головой как можно дальше от сидящего на нем Сергея”. Лесковские персонажи очерка для читателя до заключительных сцен остаются абсолютно непрозрачными. Что движет их поступками, что скрыто за телесной оболочкой, каковы вибрации души? Очень похоже на античную драму. Только там героями руководит безликая судьба, написанная им на роду, и если совершается там злодеяние, то ради целей великих. У Лескова мценское злодейство — обыденная работа. Читаешь главу об убиении Феди Лямина, которая словно списана с древней летописи, и сердце от жалости сжимает, — а у героев никаких душевных шевелений, никакой тоски. Все наработано — один держит, другая душит. Лесковские персонажи, грешные его герои, никогда не достигнут смысла страдания, размягчающего душу. В их мире не остается праведников. Все праведники умерли. Никого нет на целом свете, кроме колодников и конвойных. Мир грешных полон страшных видений и призраков. Человек, по Лескову, свой ад носит на себе, словно кожу. Ад этот тянет в глубину, на дно. Не случайно финал очерка представляет реку (образ Лоты — реки забвения), в которой Катерина Львовна “как сильная щука на мягкоперую плотицу” набрасывается на свою несчастную соперницу Сонетку, скрывается под водой и более не показывается. XX век насчитывает множество попыток различных интерпретаций лесковских образов. Большинство их сводится к тому, чтобы представить Катерину или Сергея жертвами душных условий купеческого быта, поменять местами палачей и жертв. Однако “царство божие на земле не стоит одной слезы ребенка”. Человеческая жизнь имеет абсолютную ценность, поэтому столь же абсолютно злодейство, отнимающее ее. Оно, злодейство, имеет отрицательное значение, и поэтому не принадлежит миру людей, но только находится в нем. Об этом очерк и об этом характеры и образы главных персонажей очерка.
Тем временем:
... О моя дорогая сестра! Как я чувствую цену этой женской ласки! Да благословит тебя бог, и пусть черные страницы начала твоей жизни, страницы, на которых вписано мое имя, - сменятся радостной повестью счастья! Только пусть эта повесть не будет похожа на утомительное повествование миссис Гей. Звонок! Наконец-то! Это она; она придет, внесет в мою темную и душную комнату запах свежести, нарушит ее молчание тихою, ласковою речью и осветит ее своею красотою.
II
Я не помню своей матери, а отец умер, когда мне было четырнадцать лет. Мой опекун, дальний родственник, перевел меня в одну из петербургских гимназий; через четыре года я кончил в ней курс. Я был совершенно свободен; опекун, человек, занятый своими огромными делами, в своих заботах обо мне ограничивался только выдачей мне денег, в количестве, по его мнению, необходимом для того, чтобы я не бедствовал. Это был не очень большой доход, но совершенно избавлявший меня от забот о куске хлеба и позволивший мне выбрать себе дорогу. Выбор был сделан давно. Лет четырех я любил больше всего на свете возиться с карандашами и красками, а к концу курса в гимназии рисовал уже очень порядочно, так что без всяких затруднений поступил в Академию художеств. Был ли у меня талант? Теперь, когда я уже никогда не подойду к холсту, я, кажется, могу беспристрастно взглянуть на себя как на художника. Да, у меня был талант. Я думаю так не по отзывам товарищей и знатоков, не по быстроте, с какою я прошел курс академии, а по тому жившему во мне чувству, которое являлось всякий раз, когда я начинал работать. Тот, кто не художник, не может испытать тяжелого и сладкого волнения, с каким первый раз приступаешь к новому холсту, чтобы начертить на нем свое создание. Тот, кто не художник, не может испытать забвения всего окружающего, когда дух погружен в образы... Да, у меня был талант, и я вышел бы недюжинным живописцем...
