Как меняется человек! Он, Билли Байрн, собирается обратиться к закону и к его служителям! Все его детство, вся его молодость были сплошной борьбой с гнетом общественного строя...
На 2. Многие добрые люди вышли из службы, вероятно, для того, что нашли выгоду быть в отставке...
Иван Флягин – крепостной крестьянин. Он молитвенный сын, то есть его мать обещала богу. Он об этом узнал только во сне. К Ивану во сне явился монах, и сказал, что тот (то есть Иван) должен служить богу, что он будет несколько раз умирать, но не умрёт. Иван обо всем забыл. Детство его повлияло на дальнейшую жизнь. В детстве Ивана часто наказывали, заставляли перебирать камни. Он хотел, было повеситься, но бог этому помешал и послал цыгана, чтобы Иван с ним бежал. Флягин много перебрал работ, «кидался» с места на место, но нашел своё призвание только в службе богу. Вся жизнь Ивана была трудна: его и «подщетинивали», и служил он за другого человека. По всей повести Лесков показывает, что Иван наивен, как младенец, но в тоже время его нельзя сравнить с героями романтических произведений, потому что Флягин – жизнь, то есть, это не придуманный образ. Я считаю, что в том и драма Флягина, что с этим он ничего поделать не может, потому что это жизнь, которая никому не подчиняется. А Флягин – это всего лишь кроха этой жизни, которая хочет умереть за народ, но никогда этого сделать не сможет, потому что люди разные и поймут всё по-разному. Так и Иисус Христос – пришёл на землю для того, чтобы потом умереть за народ. Он много страдал, его предавали, в конце концов, распяли. Кто хотел чувства Иисуса к людям понять, тот понял. Все так же обстоит и у Ивана Флягина – он хочет помочь людям, но никогда у него это не получится.
Тем временем:
... Меня занимают страсть и тоска, а память чувств - это вам не ракетная техника или там валовой национальный продукт. Итак, перед нами покойный Гарри Фонштейн и его покойная жена Сорелла. Должно быть, они рисуются мне слишком хорошими и милыми, из чего следует, что они мне по милу хороши. А раз так, значит, мне надо для начала их нарисовать, затем решительно перечеркнуть и воспроизвести по-новому. Но это уже вопрос техники, все дело тут в разнице между воспоминаниями точными и эмоциональными. Вот если вы жили бы в громадном особняке, где куда ни глянь комоды, драпри, персидские ковры, поставцы, резные камины, лепные потолки, плюс к тому сад за высокой оградой, плюс ванна на мраморном возвышении с кранами, которые украсили бы и фонтан Треви, вы бы лучше поняли, почему для меня стали так много значить воспоминания о беженце Гарри Фонштейне и его ньюаркской жене. Нет, Фонштейн не был бедным шлемазлом [растяпой (идиш)], он преуспел в делах и зашиб немалые деньги. До моих филадельфийских миллионов ему, конечно, было далеко, но он очень даже недурно заработал для парня, который приехал в Америку через Кубу уже после войны, лишь в позднем возрасте начал заниматься отопительными системами, и к тому же еще и колченогого уроженца Галиции. Фонштейн ходил в ортопедическом ботинке, но это была не единственная его особенность. Волосы его, с виду негустые, на самом деле вовсе не были чахлыми, и пусть редкие, но крепкие, черные, лихо курчавились. Голова у него была до того несоразмерно большая, что человека менее стойкого могла бы и перекувырнуть. Его темные глаза были добрыми и притом пронзительными, что, наверное, объясняется лишь их постановкой. А может быть, и складом губ - не суровым и не то чтобы недобрым, но в сочетании с темными глазами он подкреплял такое впечатление. От этого иммигранта мало что могло укрыться. Мы не состояли в кровном родстве. Фонштейн приходился племянником моей мачехе - я называл ее тетя Милдред (продиктованный любезностью эвфемизм: когда мой вдовый отец женился на ней, я был уже взрослым и во второй матери не нуждался)...
