Выписываю оттуда последние строки: "Пора кончить. Я вижу, что не понимаю ни себя, ни окружающей меня жизни. Придет время, когда ..
Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
Они умертвили и других Княжеских Отроков, которые не хотели спасаться бегством, но все легли на месте...
"Очарованный странник" является одной из интересных и своеобразных повестей Н. С. Лескова". Первоначально повесть называлась "Русский Телемак", что подчеркивало национальный характер героя и трудность его судьбы. Известно, что Телемак — сын Одиссея. Лесков хотел, вероятно, создать отечественную "Одиссею". И действительно, где только не побывал Иван Северьянович Фля-гин! И в орловских поместьях, и в Пензе, и на ее пригородных восточных ярмарках, и в степях Заволжья, и на астраханских солончаках, и в Макарье-ве под Нижним Новгородом, и на южном лимане, и на Кавказе, и в Петербурге, и на Ладоге. И везде смена профессий — от кучера до солдата и артиста, везде необыкновенные приключения. Их было столько, что хватило бы на несколько жизней. Вторым названием повести стало "Черноземный Телемак". Сохраняя приключенческую линию повествования, Лесков хотел подчеркнуть народность, демократизм своего героя, человека "от земли", крепостного. Но и это название было изменено. Окончательный его вариант — "Очарованный странник" — делает акцент сразу на два слова: "странник" и "очарованный". Наше внимание переносится с приключений на совсем иные вещи. Ведь странник — это не турист, не искатель приключений, не охот* ник к перемене мест. Это тот, кто ищет правду, истину, докапывается до смысла жизни, как это делали герои некрасовской поэмы "Кому на Руси жить хорошо". Не зря Флягина часто одолевают "думы", а прозвище его — Голован. Тяжкие испытания, страдания и горести ждут героя на его нелегком пути. Это настоящее "хождение по мукам", как сказано в Библии. Но необычность лесковского странника состоит в том, что он "очарованный", он живет не столько умом, сколько чувствами, многое переживая, эмоционально откликаясь на различные явления и стороны жизни. Не случайно сам он считает себя "восхищенным человеком". Князь называет его "артистом", а слушатели на пароходе лестно отзываются о нем как об "очарованном богатыре". Это определение по-настоящему оправданно. Уже в первой главе взору пассажиров предстает "в полном смысле слова богатырь, и притом типично русский богатырь — простодушный, добрый, напоминающий Илью Муромца" . Но важно не только внешнее сходство, а то, что вся его жизнь, его поведение в преодолении несчастий исполнены богатырским подвигом. Герой Лескова, обладая огромной физической силой, в то же время отличается поразительной нравственной мощью, храбростью, отчаянной дер зостью, готовностью в любой момент пойти на риск, подвиг. Его отличает необыкновенная стойкость, сопротивляемость невзгодам, живучесть. Он говорит себе: "Всю жизнь свою я погибал и никак не мог погибнуть". И это действительно так. Достаточно вспомнить случай, когда он проваливается с лошадьми в пропасть, или эпизод, когда он бросается в ледяную воду под татарские пули, или страницы его жизни, связанные с азиатским пленом. Богатырство и внутренняя безмерная сила помогают ему оставаться живым и невредимым. Иван Северьянович становится символом своего народа, самой России. Не зря о нем сказано в повести: "Русский человек со всем справится". Возникает такое ощущение, что сама история страны стоит за Флягиным: кочевье народа, конные переходы, татарское иго, крепостничество, походы на Каспий, войны с горцами на Кавказе, религиозные искания. И все вбирает он в себя. Когда он слышит голос духа: "Ополчайся", он собирается идти воевать. Он признается слушателям: "Мне за народ очень помереть хочется". Повесть Н. С. Лескова не только о героическом, но и о прекрасном. Ведь чтобы быть готовым мужественно отстаивать свое Отечество, надо уметь видеть и ценить его красоту. А Флягину это дано в высшей мере. Ивана Севе-рьяновича, артиста и художника в душе, прежде всего покоряет природа. Когда он попадает к монахам, он восторгается дорогой, по краям которой выросли "саженные березы", "и от тех берез такая зелень и дух, а вдаль полевой вид обширный... Словом сказать — столь хорошо, что вот так бы при всем этом и вскрикнул..." Это детское воспоминание он пронес до своих поздних лет. А вот как он рассказывает о курской ночи: "По небу звезды как лампады навешаны, а понизу темнота такая густая, что словно в ней кто-то тебя шарит и трогает". Даже в плену он может залюбоваться степью: "Ко-. выль белый, пушистый, как серебряное море, волнуется". Восхищается Фля-гин и всякой живностью, встречаемой им. Таково его увлечение голубями. Какие нежные слова находит он для них: "Голубь был глинистого пера, а голубочка беленькая, и такая красноногенькая, прехорошенькая!" Иван Северьянович волею судьбы оказывается нянькой ребенка, и нет границ его привязанности к маленькой девочке. Это слабое существо Флягин защищает сколько может, пока не приходит время отдать его матери. Странник способен оценить по достоинству чужие нравы и обычаи, совершенно не разделяя при этом взглядов "инородцев". "Я все эти любопытные примеры на ум взял", — говорит Голован. А как он умеет слушать песню, "томную-претомную, сердечнейшую", которая "так за душу и щиплет, так и берет в полон". И все же самым большим очарованием лесковского странника долго оставались лошади. Он восторгается сильным характером лошади, ее "веселой фантазией", ее тяготением к степной воле, ее грустью, но более всего — ее красотой и совершенством. "Я в лошади красоту понимаю", — признается лесковский герой. Когда Иван встречает цыганку Грушеньку, он переживает очарование женщиной и любовью. Он говорит: "Вот она, где настоящая-то красота, что природы совершенством называется". Сама речь героя становится выражением еще одного его очарования — красотой языка и его богатством. А вся "очарованность" Флягина объединилась в его сознании в понятие Родины и ее народа. Ведь все эти степи, реки, леса, табуны, красавцы кони — все это Отчизна. А все эти кучера, форейторы, борцы, торговцы, солдаты, уланы, дети, красавицы-женщины — родной народ. И все это достойно очарования. Вот отчего Флягину-Головану, богатырю и очарованному страннику за них "очень помереть хочется".
Тем временем:
... According to his theory of
history as explained in Chapters XXXIII and XXXIV, the teacher
was at best helpless, and, in the immediate future, silence next
to good-temper was the mark of sense. After midsummer, 1914, the
rule was made absolute.
The Massachusetts Historical Society now publishes the
"Education" as it was printed in 1907, with only such marginal
corrections as the author made, and it does this, not in
opposition to the author's judgment, but only to put both volumes
equally within reach of students who have occasion to consult
them.
HENRY CABOT LODGE
September, 1918
PREFACE
JEAN JACQUES ROUSSEAU began his famous Confessions by a
vehement appeal to the Deity: "I have shown myself as I was;
contemptible and vile when I was so; good, generous, sublime when
I was so; I have unveiled my interior such as Thou thyself hast
seen it, Eternal Father! Collect about me the innumerable swarm
of my fellows; let them hear my confessions; let them groan at my
unworthiness; let them blush at my meannesses! Let each of them
discover his heart in his turn at the foot of thy throne with the
same sincerity; and then let any one of them tell thee if he
dares: 'I was a better man!' "
Jean Jacques was a very great educator in the manner of the
eighteenth century, and has been commonly thought to have had
more influence than any other teacher of his time; but his
peculiar method of improving human nature has not been
universally admired. Most educators of the nineteenth century
have declined to show themselves before their scholars as objects
more vile or contemptible than necessary, and even the humblest
teacher hides, if possible, the faults with which nature has
generously embellished us all, as it did Jean Jacques, thinking,
as most religious minds are apt to do, that the Eternal Father
himself may not feel unmixed pleasure at our thrusting under his
eyes chiefly the least agreeable details of his creation...
