По всему двору крепко пахло дегтем и кожей. Темными закоулками провела нас девка-чернавка в обширную комнату - в "залу" и, молвив, что хозяин сейчас выйдет, ушла...
Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
..Не много надо было наблюдательности, чтобы видеть человека много видевшего и “бывалого”. Н. Лесков
Николай Семенович Лесков — самобытный русский писатель, популярность которого растет год от года. Чем больше и чаще возникает разговоров о загадочной русской душе, тем охотнее вспоминают Лескова, полно, своеобразно и реально показавшего русского человека без прикрас, со всеми его противоречиями. Его произведения парадоксальны, лубочные на первый взгляд, они не так однозначны, как могут показаться поначалу. Патриотический рассказ “Левша” при серьезном и детальном рассмотрении оказывается намного сложнее. Да, рассказ повествует о мастерстве тульских оружейников, сумевших подковать малюсенькую металлическую блоху. “На каждой подковке мастерово имя выставлено: какой русский мастер ту подковку делал... моего одного имени нет... Я мельче этих подковок работал: я гвоздики выковывал... там уж никакой мелкоскоп взять не может...” —говорит о своей работе Левша.— А работают бедняки без “мелкоскопа”, а у нас глаз так пристрелявши...” Но в результате этой удивительной, почти фантастической работы блоха перестала танцевать, “вариации делать”. В этом, вероятно, вина не тульских мастеров, золотые руки которых способны творить чудеса, а их господ, которые заставляют крепостных выполнять любую свою прихоть, даже самую абсурдную. Это не гимн труду и русскому умельцу, а скорее драматическое изображение его тяжелого положения. Очень своеобразен и язык Лескова. Особенно в рассказе “Левша”. Народная этимология играет здесь особую роль. Хотя автор и говорит от первого лица, но народный язык, специфический говор позволяет ему спрятаться за “чужими” словами, не давая оценки событиям. Он лишь бытописатель, сторонний, но очень заинтересованный рассказчик. Тема самородного русского таланта развивается Лесковым в повестях “Тупейных художник” и “Очарованный странник”. У Лескова вечные вопросы. Господи, на что человек способен? На величайший взлет и величайшее падение. В “Очарованном страннике” его герой похож на Илью Муромца. Илья Флягин — это прямая связь с Иванушкой из сказки. Два Иванушки: дурачок и добрый молодец. Иван Флягин соединяет в себе характеры обоих Иванов, то есть его характер двойственный. Как всегда у Лескова, говорящее имя. Фляга — сосуд, что ни налей, будет носить в себе. Иван Флягин — огромная сила, но в рясе. Всю жизнь погибал, а не погиб, по-прежнему полон сил, с удивлением и восхищением смотрит на окружающий мир. Он рвется из колеи, которая для него проложена судьбой: “Я ведь много что происходил, мне довелось быть-с и на конях, и под конями, и в плену был, и воевал, и сам людей бил, и меня увечили, так что, может быть, не всякий бы вынес... — А когда же вы в монастырь пошли? — Это недавно-с... — И тоже призвание к этому почувствовали? — М-м-м не знаю, как это объяснить, впрочем, надо полагать, что имел-с”. Он прошел все свои испытания. И что потом? Повествование от первого лица позволяет создать доверительность, почти интимность. Особая доверительность реализуется и через композицию. Вся эта вещь построена не традиционно, а как цепочка новелл: крепостной форейтор — нянька — плен татарский— любовь — без имени; и подвиг — монастырь. Герой проходит различные “испытанья”: любовью, отношением к женщине, к ребенку. Он вырывается из-под чар судьбы, мечется. Дурацкая слепая сила кипит, убил ни за что монашка. И вот он в финале повести моленый сын. А за что ему монастырь? За убийство. Богатырь, который защищал родную землю, и убийца... Да и в монастыре силы его гуляют, страсти кипят. Идет человек во власти предсказанных чар и странствует он; герой, богатырь, мученик и убийца одновременно. Простой русский человек, жаждущий подвига, смиряющий себя во имя Бога или людей? — Непременно-с: мне за народ очень умереть хочется.
Тем временем:
... Во всякое другое время я не так бы встретил Гоголя. Все мои гости (тут были П. Г. Фролов, М. М. Пинский и П. С. Щепкин — прочих не помню) тоже как-то озадачились и молчали. Прием был не то что холодный, но конфузный. Игра на время прекратилась, но Гоголь и Погодин упросили меня продолжать игру, потому что заменить меня было некому. Скоро, однако, прибежал Константин, бросился к Гоголю и заговорил с ним с большим чувством и пылкостью. Я очень обрадовался и рассеянно продолжал игру, прислушиваясь одним ухом к словам Гоголя, но он говорил тихо, и я ничего не слыхал.
Наружный вид Гоголя был тогда совершенно другой и невыгодный для него: хохол на голове, гладко подстриженные височки, выбритые усы и подбородок, большие и крепко накрахмаленные воротнички придавали совсем другую физиономию его лицу; нам показалось, что в нем было что-то хохлацкое и плутоватое. В платье Гоголя приметна была претензия на щегольство. У меня осталось в памяти, что на нем был пестрый светлый жилет с большой цепочкой. У нас остались портреты, изображающие его в тогдашнем виде, подаренные впоследствии Константину самим Гоголем.
К сожалению, я совершенно не помню моих разговоров с Гоголем в первое наше свидание; но помню, что я часто заговаривал с ним. Через час он ушел, сказав, что побывает у меня на днях, как-нибудь поранее утром, и попросит сводить его к Загоскину, с которым ему очень хотелось познакомиться и который жил очень близко от меня. Константин тоже не помнит своих разговоров с ним, кроме того, что Гоголь сказал про себя, что он был прежде толстяк, а теперь болен; но помнит, что он держал себя неприветливо, небрежно и как-то свысока, чего, разумеется, не было, но могло так показаться. Ему не понравились манеры Гоголя, который произвел на всех без исключения невыгодное, несимпатичное впечатление. Отдать визит Гоголю не было возможности, потому что не знали, где он остановился: Гоголь не хотел этого сказать.
Через несколько дней, в продолжение которых я уже предупредил Загоскина, что Гоголь хочет с ним познакомиться и что я приведу его к нему, явился ко мне довольно рано Николай Васильевич. Я обратился к нему с искренними похвалами его "Диканьке", но, видно, слова мои показались ему обыкновенными комплиментами, и он принял их очень сухо...