Страна изгнания

Под этим заглавием недавно поступила в продажу книжка, составленная из
путевых очерков и заметок одного из известных ученых русских офицеров,
Сергея Ивановича Турбина. Почтенный автор этих очерков на своем веку
изъездил Россию во всех направлениях и имеет с нею хорошее знакомство, а
также талант рассказывать виденное правдиво, образно и беспристрастно.
Поэтому все появлявшиеся до сих пор заметки полковника Турбина всегда
бывали очень интересны; ныне же вышедшая его книжка еще более полна этого
интереса, так как в ней собраны очерки и картины краев отдаленных и
малоизвестных. Это картины "страны изгнания", то есть Сибири.
О Сибири писано немало, хотя и не особенно много; но то, что написано
о ней полковником Турбиным, так непосредственно и своеобычно характеризует
этот далекий край, что книжечка его никак не может быть лишнею для того,
кто желал бы познакомиться с бытовою жизнью в "стране изгнания". Рекомендуя
с этой стороны упомянутую книжку, мы, конечно, не затруднились бы указать
на обилие хороших замечаний автора об устройстве сибирского хозяйства и
проч., но всех этих заметок не перечислишь, да и в одном беглом перечне их
нет никакой пользы. Для того чтобы ознакомить читателя с интересной и
необыкновенно легко читаемой книжкой г. Турбина, гораздо лучше привести из
нее небольшие, но очень живые сцены, яркие картинки, которые могут служить
образцом мастерства автора рассказывать с задушевною безыскусственностью и
простотою. Не затрудняясь особенно тщательным выбором, берем три встречи
полковника Турбина: 1) с каторжным бродягою, 2) с ссыльным поляком и 3) с
добровольными переселенцами.
Встреча с каторжным бродягой произошла в селе Завододуховском, где
полковник переменял лошадей и сварил себе раков и ел их. Вот как он
рассказывает об этой встрече:
"Бряцанье цепи прервало мое гастрономическое наслаждение.
- Хозяин, что это такое?
- А надо быть, бродягу ведут.
Я выглянул в окно. Перед домом стоял рослый детина, с окладистою
светло-русою бородой, в ножных кандалах, одетый в плохой побуревший армяк и
стоптанные бродни, и при нем, в виде конвойного, дряхлый старичок десятский
с палочкою.
- Подайте Христа ради! - проговорил бродяга.
Хозяин подал большой кусок пшеничного хлеба.
- Здравствуй, братец! - сказал я.
- Здравия желаю, ваше высокоблагородие.
- Ты какой губернии?
- Херсонской.
- Отчего же так чисто говоришь по-русски?
- Да я только родился в Херсонской губернии, а у меня отец и мать были
русские.
- Ты, верно, из солдат?
- Точно так, ваше высокоблагородие.
- Где служил?
- В N кирасирском полку, ваше высокоблагородие.
- Имени не скрываешь?
- Никак нет, ваше высокоблагородие: Семен Васильев Скляров.
- За что же ты попал сюда?
- Долго рассказывать, ваше высокоблагородие.
Вот рассказ Семена Склярова, с которым мне еще раз пришлось
встретиться:
- Служил я, ваше высокоблагородие, как уже докладывал, в N полку.
Характер у меня, то есть, самый неподходящий: не уважил я раз вахмистру -
тот ротмистру; расправа в то время была известно какая; я заартачился, до
грубости дошел большой; ну, под суд отдали; прошел полторы тысячи и попал в
арестантскую роту.
- А потом?
- Потом, ваше высокоблагородие, не мог потрафить в арестантской роте.
- И что же?
- Да ничего. Попал под суд, прогнали скрозь строй, лишен солдатского
звания и сослан в каторжную работу в Александровский винокуренный завод;
оттуда бежал, пойман, наказан плетьми, с постановлением литеры Б. ниже
локтя, с назначением в Петровский железный завод, откуда бежал вторично и
добровольно явился в Омутинской волости.
- И не добровольно, а поймали, - вмешался десятский.
- Почтенный старичок, где же поймали? Как бы я хотел уйти, нечто ты
укараулишь? Смотри.
Скляров тряхнул ногою, и деревенские кандалы слетели.
- Ты это видишь? То-то же!
- Куда же ты пробирался?
- Да куда глаза глядят. Мы, бродяги, все больше так ходим. А что, ваше
высокоблагородие, об манифесте ничего не слышно?
- О каком манифесте?
- Да вот памятник в Новгороде открывают, так по этому случаю?
Слухи и толки о манифесте по случаю открытия новгородского памятника в
Сибири были повсеместны, и бродяги сильно на него рассчитывали.
- Что же теперь с тобою будет?
- Да ничего. Накажут плетьми, поставят слово како (с. к., то есть
ссыльно-каторжный) на руке и на лопатке и пошлют в нерчинское ведомство.
Вы, ваше высокоблагородие, куда изволите ехать?
- В Иркутск.
- Бывал-с, город хороший.
- Послушай, Скляров, ты правду мне говорил?
- А на что же мне лгать? Приедете в Иркутск, можно справиться в
экспедиции о ссыльных по статейному списку.
- А из нерчинского ведомства уйдешь, или оттуда трудно?
- Это, ваше высокоблагородие, глядя по делу. Труда большого нет.
Оттуда всего больше бегают. Года вот мои проходят - вот что-с! Мне ведь без
года пятьдесят, ваше высокоблагородие.
На вид ему было не больше сорока.
- Надо полагать, ваше высокоблагородие, в Сибири недавно?
- Отчего ты так думаешь?
- Да нашим братом антиресуетесь. Поживите, присмотритесь; тут нас
много.
- По дороге буду встречать?
- Никак нет-с. Наши тут все сторонами пробираются, маршлут свой имеют.
До самой Бирюсы, то есть до иркутской границы, по большой дороге не ходим.
Ну, а там если б ехали весною, то как бараны идут. Теперь, к осени,
становится меньше, а все будут попадаться. Только теперь настоящих старых
бродяг мало; в тех местах по осени идут больше перваки. Настоящие мастера
проходят раннею весною.
- Ты же из каких?
- Да я что, всего по второму. А есть молодцы: кругом шестнадцать, или
кругом Иван Иваныч, значит весь в клеймах. По десятому и больше. Раза по
два на приковку к тачке осужден.
Скляров видимо одушевился.
- Ну, а встретишься с этаким, ничего?
- Я, ваше высокоблагородие, докладывал - бараны, бараны и есть. Мухи
не обидят, не то что человека. Христа ради попросят: дали - спаси господь;
нет - на здоровье.
- Ну, кое-когда и забижают, - заметил хозяин.
- С голоду разве, да и то не всегда. А что вот этим калужским, что под
Омутинским живут, об тех толковать нечего. Когда-нибудь припомнят.
Мне объяснили, что живущие в Омутинской волости новоселы-калужане
очень часто ловят бродяг и представляют по начальству. Скляров был задержан
ими же.
- Послушай, Скляров, ты человек бывалый, скажи, где лучше: в
арестантских ротах или на заводах?
- Это, ваше высокоблагородие, как кому. Для человека слободного,
например для мужика, для мещанина, для приказного звания, для господ, в
заводах много лучше, сравнения нет, а вот для человека казарменного, как
наш брат, - беда просто...
- Отчего же это?
- Да как же, с малолетства тебя одевали, кормили, вот привычки и нет,
как с собою обойтись. В заводах дадут тебе паек, жалованье, - распоряжайся,
как знаешь. А наш брат, известно, жалованье - в кабак, с пайком тоже
обойтись не умеет: привык к готовому. А в арестантской роте я сыт, обут,
одет; сидеть под замком привык сызмала, а работа не бог знает какая.
Общество большое, все свои. А вот слободным, так тем в арестантских ротах
шибко круто приходится, особенно которые с Капказа, а на заводах - ничего,
скоро обживаются.
Расспросы и наблюдения, сделанные мною после, привели к убеждению, что
эти слова Склярова положительно верны.
Лошади были уже давно готовы, и нужно было ехать.
- Счастливо оставаться, ваше высокоблагородие! - крикнул по-солдатски
Скляров.
Я ему подал целковый, он не взял.
- Много даете, ваше вскабродие: вам дорога дальняя, - пожалуйте
гривенник, больше не нужно".
Вот и вся сцена, но какая глубокая, потрясающая и характерная сцена.
Этот Скляров стоит перед вами как живой, и стоит не оболганный и облаянный,
а 1а Глеб Успенский, а очищенный и омытый своею безропотною скорбию,
которую передает с такою сердечною простотою г. Турбин.
Теперь образец сцен другого рода.
Автору начинают встречаться ссыльные поляки, из которых ни один не
хочет сознаться, за что он сослан, и все объявляют себя политичными.
Настоящие политические поляки их терпеть не могут и чуждаются, но тем не
менее те все-таки отыгрывают свои политические роли. Лиц этого сорта очень
много; но мы возьмем одно наиболее приятное исключение, - это поляк Z...,
сосланный за продажу своей лошади, - единственный ссыльный поляк, не
объявляющий себя политическим.
Вот что рассказывает о нем г. Турбин:
"На почтовой станции ко мне явился человек, показавшийся по наружности
отставным солдатом, но прежде чем я успел предложить ему вопрос: где он
служил? - я услыхал от него такую рекомендацию: "Z..., byty czlachcic z
Wielienskiego, pozbawiony wszelkich praw" (то есть бывший виленский
шляхтич, лишенный всех прав).
На мой вопрос: за что же он посбавлен прав? - я ожидал ответа - за
что-нибудь в политическом роде, но услышал: "Za sprzedaz wlasnego konia".
{За продажу собственной лошади (польск.)} За этим последовал длинный и, как
видно, много раз повторенный рассказ, что Z... продавал собственную лошадь, в
которую вклепался "пся вяра жид", и продавца судили и осудили как вора. В
рассказе часто упоминались пани матка и пан брат, последний не иначе, как с
прибавлением "бестия". Не последнее место занимал также пан исправник, с
прибавлением "галган" и "лайдак". О пане городничем тоже было сказано, что
когда Z... с лошадью был приведен в полицию и ему там сделали импертиненцию
(дерзость), то он "сдубельтовал", то есть отвечал тем же, с удвоением. Z...
был единственный встреченный мною в Сибири поляк (а я их встречал много)
без примеси политики. Не знаю, насколько справедлив рассказ шляхтича, но в
литовских местечках не раз мне случалось видеть, как у бедняков крестьян и
мелких шляхтичей отбирали их собственный скот по жидовским претензиям. А
тут еще присоединилось ответное дубельтованье сделанной импертиненции.
Подъезжая к селу Осмутинскому, со мною встретилось десятка два подвод,
возвращавшихся порожняками. Лица, одежда и самая упряжь показались
знакомыми. Громко сказанные слова: ен (он) и яны (они) сразу объяснили мне,
что это за люди и почему показались знакомыми.
- Здравствуйте, братцы! Вы курские?
- А курскаи, усе (все) как есть курскаи. А твоя милость откелича? С
наших сторон, что ли-ча? - посыпались вопросы.
- Нет, братцы, я орловской, только долго жил в Курске.
- Орловской, ето значит сусед, усе едино. - Ребята, снявши шапки,
побросали телеги и обступили повозку. Молодые парни, по курскому обычаю,
молча разинули рты (признак особого внимания). Душою я невольно перенесся
на родину.
- Давно вы переселились?
- Дамно. Годов тридцать есть; ети усе понародились здесева; я
мальчонкой пришел, - отозвался мужик постарше. - Стариков много примерло, а
кое-какие ешшо есть.
- Где же вы живете?
- А тут поблизости, версты четыре.
- И где четыре! ня буде четырех, - три.
- Я табе говорю, четыре.
- А я табе говорю, три. Спор поднялся".
Полковник Турбин заинтересовался земляками и велел свернуть в их
деревню, которую они назвали "Плетнево", потому что выселены из села этого
наименования в Курской губернии. Описав весьма живо, кратко и картинно свой
въезд в село и изменение в костюме курян в Сибири, автор так описывает их
тоску по родине.
"Поместившись в большой и довольно чистой горнице, я стал
расспрашивать о житье-бытье, и мне рассказали вот что:
- Таперича ничего, как будто попривыкли, а попервоначалу - беда. Пуще
всего бабы голосом голосили. У нас они, сам знаешь, привыкши два раза в год
к Владычице, Знаменью Коренской божьей матери ходить, а здесь етаго
заведения нетути - ну и тосковали. Другое, опять наша сторона садовая, а
здесева нет табе ни яблочка, нет табе ни дульки, - етим скучали. Веришь ли,
отселева баб пять, должно быть, у Коренную, к девятой пятнице ходили. Что
ж, бог привел, поворотились. Пробовали мы и яблони садить, семечками, стало
быть; взойдеть, растеть, а там пропадеть. Что будешь делать. Климант такой,
что ли-ча? А вот насчет хлебушка - ничего, земля уродимая. Пашаница
растеть, рожь, только настоящей аржи тут самая малость, больше ярица. Скус
тот же, а силы нет. Насчет скотинки тоже слободно, а чтоб лошадей крат, как
по нашим местам, здесева че слыхать.
- А каковы соседи?
- Всякие есть: и худые и добрые... Насчет сибирских, мы их чалдонами
дразним, больше чаями занимаются, а работать не охочи. Иные живут справно,
а есть и нищета. А то вот недалеко новоселы калуцкие: к пахоте непривычны,
народ лесной, то бедуют, то есть так бедуют, что боже мой!..
Подали самовар, и, нечего греха таить, кажется, не чищенный со дня
покупки.
- Э, да вы чай пьете?
- Нет, мы к нему непривычны; молодые стали баловаться. Его мы больше
про чалдонов держим: яны без етаго не могут.
- А чалдоны у вас часто бывают?
- А то как же? Известно, по-суседски: хлебушка когда купить, когда
взять до новины.
- Разве у них нет хлеба?
- Есть, как не быть, да все меньше супроти нашего, им так не спахать:
мы на том стоим".
В этой заботе о хлебе притупляются и со временем врачуются или гаснут
порывы nostalgiae {тоски по родине (греч.)}, и переселенец становится
старожилом, а потом и туземцем, которого новые пришельцы, в свою очередь,
станут дразнить чалдоном, а он их считать необразованными мужиками.
Удивительная эта привилегия нашего русского человека слыть образцом
невежества даже среди своих же братий, которые имели случай только
обазиатиться, и у г. Турбина очень много чрезвычайно интересных наблюдений
над этими пионерами русской цивилизации в Сибири, но мы уже остановимся на
том, что рассказали. Кажется, и этого довольно для того, чтобы дать понятие
об этой книге тем, кто ее не читал, но может прочесть с большим для себя
удовольствием и с пользой.
Недавно нам довелось сказать в "Русском мире" несколько сочувственных
слов в похвалу превосходным народным сценам П. И. Мельникова и указать, что
не народный жанр в повествованиях этого рода опостылел читателям, а
опостылела манера жанристов Успенских, Левитова и других, прослывших за
специалистов в изображении народных сцен, тогда как их справедливее,
кажется, просто считать специалистами для сочинения сцен нелепых и
безвкусных. Теперь же мы очень рады возможности, говоря о книге С. И.
Турбина, еще раз показать, что народные сцены могут быть и интересны и
приятны, если у автора, который их рассказывает, есть настоящая
наблюдательность, положительный ум и добрая воля оглядеть "Ивана Ивановича
кругом", а не с одной той стороны, откуда он пошлее, злее и отвратительнее.
Материал все тот же самый, но что под пером гг. Мельникова и Турбина,
а еще более под пером гр. Льва Н. Толстого выходит занимательно и
прекрасно, то под другими перьями нередко становится безобразно и поистине
отвратительно. В чем же тут секрет? Очевидно, в том, что народные сцены
хороши, когда они пишутся людьми сведущими, талантливыми и чуткими, но
сцены эти отвратительны, когда они сочиняются холодными паяцами, которые
всегда имеют свойство надокучать своим кривляньем всякому, кто еще не
извратит своего вкуса до того, чтобы предпочитать художника фигляру.

ПРИМЕЧАНИЯ

... И видел у других
Отчизну, дом, друзей, родных,
А у себя не находил
Не только милых душ - могил!
Тогда, пустых не тратя слез,
В душе я клятву произнес:
Хотя на миг когда-нибудь
Мою пылающую грудь
Прижать с тоской к груди другой,
Хоть незнакомой, но родной.
Увы! теперь мечтанья те
Погибли в полной красоте,
И я как жил, в земле чужой
Умру рабом и сиротой.

5

Меня могила не страшит:
Там, говорят, страданье спит
В холодной вечной тишине;
Но с жизнью жаль расстаться мне.
Я молод, молод... Знал ли ты
Разгульной юности мечты?
Или не знал, или забыл,
Как ненавидел и любил;
Как сердце билося живей
При виде солнца и полей
С высокой башни угловой,
Где воздух свеж и где порой
В глубокой скважине стены,
Дитя неведомой страны,
Прижавшись, голубь молодой
Сидит, испуганный грозой?
Пускай теперь прекрасный свет
Тебе постыл; ты слаб, ты сед,
И от желаний ты отвык.
Что за нужда? Ты жил, старик!
Тебе есть в мире что забыть,
Ты жил, - я также мог бы жить!

6

Ты хочешь знать, что видел я
На воле? - Пышные поля,
Холмы, покрытые венцом
Дерев, разросшихся кругом,
Шумящих свежею толпой,
Как братья в пляске круговой.
Я видел груды темных скал,
Когда поток их разделял.
И думы их я угадал:
Мне было свыше то дано!
Простерты в воздухе давно
Объятья каменные их,
И жаждут встречи каждый миг;
Но дни бегут, бегут года -
Им не сойтиться никогда!
Я видел горные хребты,
Причудливые, как мечты,
Когда в час утренней зари
Курилися, как алтари,
Их выси в небе голубом,
И облачко за облачком,
Покинув тайный свой ночлег,
К востоку направляло бег -
Как будто белый караван
Залетных птиц из дальних стран!
Вдали я видел сквозь туман,
В снегах, горящих, как алмаз,
Седой незыблемый Кавказ;
И было сердцу моему
Легко, не знаю почему.
Мне тайный голос говорил,
Что некогда и я там жил,
И стало в памяти моей
Прошедшее ясней, ясней...

7

И вспомнил я отцовский дом,
Ущелье наше и кругом
В тени рассыпанный аул;
Мне слышался вечерний гул
Домой бегущих табунов
И дальний лай знакомых псов...